Всё так и будет.

С самого детства меня преследовали пороки сердца. То защемит под ребрами, словно тысячу игл вонзили, то заноет жалостливо. А иногда так могло заболеть, что дыхание перехватывало - кажется, сделаю вдох, и тогда меня разорвет изнутри. Но это было крайне редко... Только когда нервничаю, всего-то. Но вот долгие прогулки, подъемы по лестницам и уж тем более бег давались мне так трудно... но я довольно-таки привык, так, что уже даже представить не могу себе жизни без одышки и слабости во всем теле, после которых следует недолгий обморок. Я, как любой другой среднестатистический человек, никогда не думал, что меня настигнет какая-то неприятность, неудача, так сказать. Ведь все люди, как один, прекрасно видят, что творится с другими - кого-то грабят, кого-то избивают, есть те, кто подвергается изнасилованию, часто несчастных убивают. Но все, по крайней мере большинство, думают, что с ними такого не случится. Они же не какие-нибудь особенные. Простые люди. А в следующий понедельник к этим «простым людям» в дом врываются бандиты, берут детей в заложники, над которыми долго издеваются, жену - насилуют и унижают, пока пешки складывают чужие ценности в карманы, держа дуло пистолета у виска мужа и острый нож у шеи, а под конец, уходя, мучительно убивают всех. Даже собаку, прятавшуюся в шкафу. А милых золотых рыбок, плавающих в круглом аквариуме, смывают в унитаз. Это может произойти с каждым. Просто у всех разные шансы: кто-то, кто не очень печется о своей безопасности и забывает закрыть дверь на ночь или оставляет окно нараспашку, подвергается бо́льшей опасности. Чем, предположим, какой-нибудь параноик, который раз пять проверит, не стоит ли кто в подъезде, прежде чем выйти из квартиры. Но мне, самому простому деревенскому мальчишке, говорили, что всё со мной будет в порядке. Что пороки слабые, они будут проявлять себя редко и не так болезненно, как прогнозировали городские врачи. Первый раз закололо где-то лет в пять. Я тогда долго плакал и думал, что умру. Перепуганная мама, прибежавшая с работы к не менее беспокойной бабушке, у которой я жил, в тот же час помчалась со мной в нашу больницу. Не скажу, что врачи там были идеальными. Вовсе нет. Они нередко ошибались в диагнозах, могли случайно назначить не то лекарство, такое правда бывало. Но эта больница была единственной в нашей округе. Ехать до города, где медицина более развита, где хорошие врачи и крупные аптеки, как минимум сутки. Значит, нужно было б много бензина, на который тратится немало денег. В нашей деревне не было заправок - во-первых. У нас с мамой не было денег на бензин - во-вторых. А в-третьих и, наверное, даже сразу в-четвёртых - у меня не было машины и отца, который ею управлял бы. Да и школ, в которых учили бы водить машину, поблизости не было. Мы жили в глуши, что уж тут поделать. Поэтому приходилось верить местным врачам, которые уверяли нас, что всё в порядке. Сначала говорили, что это не сердце болит, а мышцы, потому что я нередко таскал бабушке в баню на растопку поленья, которые для меня, тогдашнего ребенка, были очень тяжелыми. Звучало сомнительно, но мать успокоилась. На время. Потому что потом, в одиннадцать лет, это снова повторилось. И продолжало повторяться, бывало, по несколько раз за год. Тогда доктора пытались вдолбить матери мысль, что это просто подростковое, и я это перерасту. Несколько раз я падал в обморок. Не знаю, к сожалению ли, к счастью ли, но бабушка к тому времени не видела, как я мучаюсь. Потому что сама вскоре обрела вечный покой. Мать, к моему великому горю, тоже не молодела. Когда мне исполнилось девятнадцать, она умерла. Точно не знаю, из-за чего, да и не помню уже. Говорили, что она чем-то болела. А я продолжил жить. В той самой квартире. Пороки никогда не покидали меня, они лишь засыпали на время, чтобы неожиданно проявить себя во всей красе и заставить задохнуться. Сначала я пытался бороться, а потом... Потом как-то... Всё равно стало. Ну, незачем было жить. Из родных никого у меня уже не было - тогда, когда мальком жил, бабка да мамка были. А потом уж... Был, правда, юноша один. Статный, мужественный, сильный. И очень-очень красивый. Волосы темный, смоляные, как небо ночью, а глаза..! Глаза синющие, как море. Я в них как гляну - сразу будто тону. Звали его Антоном, ну или Тошей. Но все звали его Пик. Хрен знает, почему... Наверное, с этим прозвищем есть забавная история. Я ее не знаю. Только Тоша наш, школьный друг, в отношениях был. Подружка с ним всегда ошивалась - злая и неприятная Наська. Она когда других девушек видела, сразу нос морщила и рот кривила. А Тошка на это смеялся и приобнимал ее за талию, чтобы после поцеловать демонстративно глубоко. Шансов у меня не было. От этого чувства безысходности, от безнадежной любви к нему, такому... Такому Тоше, сердце болело сильней. Не знаю, пороки это или что-то другое, только вот от острой, яркой вспышки боли хотелось выть волком и драть на себе волосы. А еще сильней хотелось вырвать грёбаный моторчик из груди, гоняющий горячую кровь, и выкинуть куда-нибудь подальше. Чтобы больше не болело. *** – Эй, Слав, - позвал меня Пик. От его голоса, звонкого и веселого, я невольно вздрогнул. Под ребрами злорадно заныло, - Ты химию сделал? Я кивнул, уже зная, что он попросит дальше. – Дай списать, а. А я тебе потом сигаретку, - подмигнул парень, улыбаясь во все зубы. Белые! Хотя он хлещет черный кофе больше, чем, наверное, наш физик, который со своей кружкой даже в туалете не расстается, и курит, несмотря на запреты, больше, чем наша физручка. Я на его выпад только плечами пожал и кинул тетрадку по химии, которую тот, конечно же, поймал: – Я не курю. Химичка как всегда просекла, что Тошка списал, поэтому заставила выйти его к доске. Тот, стоя прямо за ее спиной, умудрился разглядеть и понять мои слабые подсказки, поэтому довольный ушел за свою парту с твердой четверкой под удивленный взгляд учительницы. Я, честно скажу, немножко им восхищаюсь, капельку люблю, чуть-чуть презираю и ненавижу. Как это всё помещается внутри меня, сам не понимаю. Как мое сердце еще не разорвало - понятия не имею. Восхищаюсь - потому что он, блять, самый лучший спортсмен и красавчик в нашей школе и вообще всей деревне. Не то, что я - щуплый и бледный, как смерть, еще и хворой. Люблю... Ну, просто потому что. Для любви необязательно же иметь причину! Презираю за то, что он пользуется мной и вертит так, как ему угодно. Ненавижу потому, что люблю. Ну а вот зачем я его люблю? Потому что восхищаюсь. Замкнутый круг. Хотя, будь я на его месте, я бы тоже в себя влюбляться не стал. Худощавый, угловатый, нелюдимый и злой. Чуть что - сразу хватается за сердце, как бабка старая. Пик весь день крутился вокруг меня, и это не предвещало ничего хорошего. Или ему что-то нужно, или... или, собственно, он решил свести меня с ума? После химии, оставшиеся тринадцать минут которой Антон пристально смотрел на меня, отчаянно пытаясь что-то высмотреть в моем лице, следовала алгебра. Я ее не очень любил, как и все остальные. Но я терпеть не мог не сложные примеры, а угрюмого математика, который бил меня по левой руке тонкой и хлесткой указкой. Ну и что, что я левша? Что это меняет? Марс позеленеет? Вселенная схлопнется? Перестанут выпускать наггетсы? Что меняется? Ничего. Просто он утырок. *** – Эй, погоди! Э-э-эй! - кричал на бегу темноволосый, пытаясь меня догнать. Хей, мне нельзя бегать! Но, хах, я ведь просто быстро иду, это не считается. Но сердце посчитало иначе, и в следующую секунду мстительно ёкнуло. Пришлось остановиться, болезненно нахмурившись. - А? Я тебе что-то сделал? - сквозь пелену острой боли и писка в ушах разобрал слова парня. Видимо, принял на свой счёт. – Нет, всё нормально. Говори. - так, а теперь самое главное не палиться так сильно, что мне настолько больно... ох, черт! Да когда ж ты уймешься, тупое сердце? Разобрать бы ещё, отчего болит. Просто так, от дурости, или же от того, что человек, в которого я по уши влюблен, но боюсь ему сказать об этом, стоит так близко. Тошка помялся нерешительно, а потом выдал: – Слуш, Вару, - я ненавижу, когда кто-то использует мою кличку... чувствую себя собакой. Ну, прочитал в первом классе вместо «варю́» - «ва-ру», и что? О-ох, моя голова... сердце, м... странно, сегодня слишком долго колит. Что-то не то. Думать тяжело... - Ты такой тихий вроде, тебя никто никогда в классе, да и вообще не замечает, - продолжал свою тираду он, - давай ты переспишь со мной, а я тебе чем-нибудь помогу? Ну, там, денег дам, свожу куда-нибудь... просто, понимаешь... не даёт... а я... попробовать... устал... слышишь... эй! ЭЙ! Я бы с радостью послушал его чувственный монолог ещё, но мир вокруг закружился и засиял ослепительными красками, настолько яркими, что я готов был выдрать себе глаза, лишь бы видеть этот кошмар эпилепсика. Пока пятиэтажки вокруг меня водили заунывный хоровод, а деревья кружились каруселью, земля из-под ног предательски ушла, и я рухнул вниз. В тот же миг, лишь коснувшись головой сырой земля, ощутил мучительную усталость. О, боже. Я так хочу спать. Но дышать так тяжело... Каждый вздох даётся с трудом, как будто на груди лежат кирпичи, и для глотка кислорода приходится прикладывать усилия... но меня клонит в сон... Глаза слипаются. Я отдаленно слышу приглушённый голос Пика, который что-то тревожно кричит. Не могу разобрать слов. Что-то про... макароны? Склоны? А, скорая... зачем скорую? Я же просто сплю. Мне... так больно дышать. Я перестану ненадолго... всего на десять секунд задержу дыхание! А как боль уймется, полной грудью вздохну. Успокоив этим себя, делаю выдох и расслабляюсь. Как же хорошо... В последний раз было так хорошо, когда были живы мама с бабушкой. Маленький я, после очередного обморока, уже оправившийся, лежал в теплой постели - было ранее морозное утро, на ветке за окном сидели пухлые снегири и следили за мной, а я нежился в кровати и рассматривал узоры на ковре, висящем на стене. Бабуля готовила блины, а потом наливала в тарелку сгущёнку и звала кушать... сквозь тюль на кухне пробивались лучи солнца, и я старался идти так, чтобы их не задеть - если я наступлю на них, они обидятся! Но лучи, хитрые, залезали на мою ночнушку и щекотали меня... Наверное, десять секунд уже прошло. Больше не больно! Ну, сейчас ка-а-ак надышусь... ...Что такое? Что-то случилось. Я не могу дышать. Слышу всхлипы над ухом. – Эй, эй, Варь... вставай, ну. - снова всхлип и протяжный, тихий и высокий скулеж, - Чего ты... расклеился, а... Я не могу пошевелиться. Я, что, так крепко задремал? Я его слышу. Слышу же! Почему не дышу? Почему? Почему я не дышу? Почему я не шевелюсь? Почему не открываю глаза? Тошка хватает меня своими руками за ладонь, теребит ее, растирает, а я хочу сморщиться, потому что рука у него обжигающе горячая - колит... как будто вязаный носок на руку одел, ей богу. Под кипятком, что ли, руки держал? Но откуда на улице взять кипяток? Он не уходил. Не вижу, но чувствую. Что-то теплое капнуло на щеку. Что-то мокрое. Хочу провести по щеке ладонью, чтобы убедиться - точно слеза, а не сопля? Но рука такая непослушная, я не могу даже пальцем дёрнуть. Что случилось? Пик что-то бормочет себе под нос изредка, поглаживает мне руку пальцами нервно. А до меня доходит. И доходит так ясно смысл происходящего, что я ужаснулся б, если бы мог. Я умер? Неужели я правда умер? Нет, это не может быть правдой. Мне дома ещё нужно цветы полить, они же завянут. И суп вылить, испортился уже... а как же... я ещё столько не успел. Мне же нужно было сегодня сходить в торговый центр, я хотел... А какая, честно говоря, разница, чего я хотел? А какая... что? О чем я говорил? Точнее, думал. О чем я думал? А? Когда думал? Я не помню. Что? Слышу посторонние голоса. Кажется, две женщины и двое мужчин... воу, полегче, ребята! Электричество - детям не игрушка... не надо током людей бить, мне же больно. Ауч... – ...К сожалению... – Мы... соболезнуем... О чем они говорят? Плохо слышу. А, хотя, какая разница, да? Какая, к черту, разница, если я уже... Если я уже что? Я не помню! Ох, ладно. Вздремну немного, а потом... А потом я всё... вспомню... Да, так и будет.