дасом

Его разбудили суфлёрский шепот Уёна за дверью и всегда нетерпеливое топочение Дасом. Часы показывали половину девятого утра, за занавешенными окнами светало, а укрытый наполовину детским розовым пледом Хонджун лежал, скрючившись, на диване в своём кабинете. Сонный и разбитый. Он закончил работу над новым проектом только в пятом часу и не стал ломиться в спальню к Уёну, тоже не спавшему толком последние пару недель. Дасом подхватила какую-то коварную сезонную простуду, и он сидел с ней и днём и ночью, спасая Хонджуна и его бесконечные дедлайны, всегда наваливающиеся среди осени. Хлопнула входная дверь, запищал автоматический замок, стало тихо. Хонджун повалялся ещё немного, слушая тишину — нечастую гостью в их квартире последние почти пять лет, и, потянувшись до хруста в задеревеневших суставах, неуклюже поднялся. Зябко поёжился. Холодно. Из приоткрытого немного окна безбожно дуло. Середина октября выдалась в этом году нетипично промозглой и ветреной, из-за чего осенняя хандра, одолевавшая всех обычно ближе к концу ноября, сковала город уже сейчас, на полтора месяца раньше срока. Заваленный обрывками забракованных эскизов, образцами тканей и немытыми кофейными кружками кабинет представлял собой воплощение первозданного хаоса. Безраздельное царство Хонджуна, куда не ступала нога человека. Пятнадцать квадратных метров, внутри которых он мог быть собой: талантливым дизайнером, законченным трудоголиком, вызывающим ужас тираном. Бездарным родителем. Бесполезным партнёром. Едва выйдя за дверь, Хонджун сразу же наступил босой ступнёй на ярко-розовую деталь лего и, пользуясь своим уединением, крепко выматерился. Проклятый набор притащил для Дасом на День детей Сонхва, и с тех пор части конструктора с завидной регулярностью попадали под ноги, испытывая их с Уёном терпение и размеры словарного запаса, заметно подросшего и одновременно обедневшего с появлением в их жизни ребёнка. Вместо того, чтобы дарить долгожданное умиротворение, пустота их светлой видовой квартиры почему-то нервировала. Будто в забытьи Хонджун побродил из комнаты в комнату, подобрал с пола разбросанные игрушки, впервые за долгое время по-человечески, не торопясь никуда, принял душ, рассортировал скопившееся грязное бельё и запустил стирку. На кухне в кофейнике обнаружил остатки ещё тёплого крепкого кофе и записку на залепленном рисунками Дасом холодильнике, наспех нацарапанную Уёновой рукой.

❤ Мы у бабушек Отдыхай Съешь кашу Уён ❤

Хонджун снял криво вырванный из рабочей тетради Дасом линованный листок и улыбнулся одним уголком губ. Когда-то Уён писал в конце своих записок «Люблю тебя». Теперь — никогда. Хонджун вдруг понял, что Уён, всю жизнь носящий своё сердце на рукаве, очевидно не любил его больше. Его чувства прогорели, оставив после себя чуть тёплые угли, дающие редкие искры, тускло вспыхивающие иногда в темноте их слишком большой квартиры. Хонджун не стал есть кашу, но честно пытался отдохнуть, спрятавшись в коконе из пропахших Уёном одеял. Потёршись носом о шелковую ткань подушки, он глубоко вдохнул оставшийся на ней запах и прикрыл тяжёлые веки. Аромат кардамона по-прежнему давал ему иллюзию безопасности, но тревожный узел в груди пусть и ослаб немного — не пропал совсем. Хонджун отчаянно нуждался в его Уёне. Уёну, кажется, нужна была только его Дасом. Дасом росла его копией. Смуглой, с резкими чертами лица и визгливым смехом. Хитрой как лисица и неудержимой как горная река. Она смотрела на мир вокруг ясным взглядом, и её круглые большие глаза — единственное, что ей досталось от Хонджуна. Она пахла сладко мандаринами, отличалась редкой, немного холодной красотой и уже в свои пять знала о том, что безусловно красива и всеми нежно любима. Хонджун с рождения звал её «Любовь моя», потому что действительно её любил, а не из-за того, что так советовали в книгах по воспитанию детей, которые он читал тоннами, пока носил её под сердцем. И Дасом — вся любовь, что ему теперь от Уёна осталась. *** Из беспокойной дремоты его вырвала приглушенная ругань Уёна, нелепо прыгающего на одной ноге рядом с кроватью. Он уже успел переодеться в подаренную ему несколько лет назад Хонджуном чёрную пижаму и сменить тепло улыбающееся выражение лица, предназначенное для Дасом, на чуть хмурую гримасу, которую натягивал на себя только будучи с ним наедине. — Напомни мне подарить будущим детям Сонхва барабан, — проворчал он, садясь на кровать и осматривая подошву своей ступни с явным отпечатком очередной случайно обнаруженной детальки лего. — Мы должны отомстить за этот конструктор. Хонджун неопределённо угукнул и подвинулся на свою половину постели, давая Уёну место лечь. Но тот не стал укладываться нормально, просто откинулся на спину, положив свой растрёпанный затылок Хонджуну на живот, и прикрыл устало глаза. Вертикальная складка между его бровей не сразу разгладилась, а дыхание стало глубже, но он точно не спал. Электронные часы на комоде показывали половину четвёртого дня. — Дасом уснула? — спросил Хонджун, несмело запустив ладонь Уёну в волосы. — Так тихо. — Она у наших матерей до завтра, — промурчал Уён и, придержав его руку за запястье, ткнулся сухими губами ему в ладонь. — У них что-то вроде девичника. Плетут косы, красят ногти, пекут печенье. В доказательство он продемонстрировал свои неумело накрашенные жёлтым детским лаком широкие ногти. Хонджун прыснул и покачал головой. — Не боишься, что они совсем её избалуют? Их драгоценные матери, одарённые щедро сыновьями, но лишённые дочерей, с рождением Дасом, казалось, сорвались с цепи. Они осыпали её таким количеством нежности, какого не знали ни залюбленный в своё время младший брат Уёна, ни сам Хонджун, тоже вполне заслуженно считавший себя излишне избалованным. Уён приоткрыл один глаз и повернулся на бок. Его тяжёлая голова давила прямо на диафрагму. — Никто не балует нашу дочь больше, чем ты. Это просто невозможно. Он внимательно разглядывал Хонджуна из-под прядей упавшей на лицо непослушной чёлки, и Хонджун делал в ответ то же самое, не зная, что ему сказать в своё оправдание. Он обожал Дасом и потакал её капризам, но едва ли больше, чем её любил сам Уён. Она стала для него центром вселенной, маленьким солнцем, вокруг которого вращалась теперь вся его жизнь. Её притяжение было гораздо сильнее способности Хонджуна удерживать Уёна на своей орбите, и вряд ли его однажды притянет к нему обратно. — Чем займёмся? — спросил Хонджун, устав слушать глухую тишину между ними. Уён, прикусив губу, загадочно улыбнулся. — Пока мы одни, предлагаю воплотить в жизнь все наши самые смелые фантазии. *** Они выбросили этот блядский конструктор. Выгребли все найденные детали из детской и с помпой и триумфом вынесли к мусорным бакам. Хонджун сделал фотографии и отправил их Сонхва с угрозой, что эта же участь постигнет каждый новый набор, который ему хватит смелости к ним притащить в будущем. Тот отреагировал армией рыдающих эмодзи и обещанием возмездия, как только их возлюбленная дочь обнаружит пропажу целого замка. В комбини у их жилого комплекса Уён купил упаковку пива, чтобы отпраздновать эту уверенную победу над общим врагом, а Хонджун — сигареты, которые они курили тайком друг от друга несколько лет, пока, после очередной дурацкой ссоры, держа каждый по тлеющей сигарете в дрожащих пальцах, не столкнулись на балконе их старой квартиры. Им давно уже не случалось ругаться всерьёз, но привычка выкуривать одну на двоих сигарету в конце паршивого дня осталась, и Хонджун всегда держал у себя в кабинете одну полную пачку. — Дасом хочет костюм пирата, — проговорил тихо Уён, нарезая картофель крупными кубиками для рагу. Рядом с разделочной доской стояли почти пустая банка светлого пива и хрустальной пепельница с дымящимся ещё окурком. Первым за вечер, но вряд ли последним. Прошедший месяц оказался полнейшим дерьмом для них обоих, и его послевкусие не так легко будет перебить. — На Хэллоуин. Сидящий через столешницу от него на высоком табурете Хонджун с трудом отнял свой взгляд от крупных кистей рук, почти профессионально орудовавших кухонным ножом. Ему всегда нравилось смотреть, как Уён готовит. Это было похоже на настоящий перформанс, исполняемый художником для единственного зрителя. — Костюм капитана, надеюсь? — уточнил Хонджун, опрокинув в себя остатки пива, и одним движением смял банку. — Естественно, — Уён засыпал картофель в булькающую на плите кастрюлю и обтёр небрежно руки вафельным полотенцем, — она же твоя дочь. Она не умеет мечтать о малом. Они переглянулись и рассмеялись. Хонджун открыл ещё пива и налил половину в Уёнов бокал, предлагая выпить ему за их Дасом. — Я сошью ей костюм, — пообещал он уже после ужина, когда складывал тарелки в посудомойку. — Перекрою пару своих старых юбок, винтажную детскую пиратскую шляпу наверняка можно найти где-нибудь на Мендоне, а мушкет одолжим у сына Сана… — Хонджун умолк на половине фразы и выгнул вопросительно бровь. — Почему ты так на меня смотришь? Уён только неопределённо покачал головой. — Выберешь фильм? *** Очередная часть «Дюны», с просмотром которой они опоздали примерно на год, ожидаемо оказалась такой же затянутой и бестолковой, как и все предыдущие, но как раз подходящей для того, чтобы неспешно пить под неё пиво и лениво делиться последними новостями, которые у них всегда были очень разными в силу того, что вне квартиры они существовали в разных вселенных, почти никогда больше не пересекающихся. Уён теперь жил в основном на детских площадках, в коридорах поликлиник и в танцевальных залах, где работал с Саном пару раз в неделю, чтобы не заржаветь и отвлечься от родительской рутины. Хонджун — на долгих встречах, за закрытой дверью в своём рабочем кабинете или где-то на съёмках, длящихся по пятнадцать часов подряд. Он полусидел-полулежал, облокотившись спиной на Уёна, и медленно добивал их третью за вечер сигарету, всё ещё хранящую чужой вкус на фильтре. Они снова молчали, исчерпав, кажется, все общие темы, и делали вид, что на самом деле смотрят скучный фильм, а не глядят куда-то сквозь экран, думая о чём-то своём вроде планов на следующую неделю, которую в очередной раз, скорее всего, проведут порознь. Пепел от забытой сигареты осыпался вдруг на голое предплечье Уёновой руки, и он, вздрогнув, цыкнул. Недовольно и раздражённо. Хонджун, спохватившись, сразу же стёр оставшийся серый след ребром ладони и беспощадно смял остатки провинившейся сигареты о дно пепельницы. — Обжёг? Уён отрицательно замычал и, прикрыв глаза, ткнулся ему носом в изгиб шеи, а потом, не изменяя своей дурацкой привычке, под недовольное урчание Хонджуна достаточно сильно куснул ни на тон не побледневшую за прошедшие десять лет метку. Абсолютно бесполезную теперь для Хонджуна, но, кажется, всё ещё имеющую для природных инстинктов Уёна какую-то ценность. Когда фильм наконец кончился, и яркие картинки финальной сцены сменились на бесконечно бегущие титры, Уён, взяв его за руку, произнёс глухо: — Юнхо разводится. Хонджун на ощупь нашёл завалившийся между диванных подушек пульт и выключил телевизор. — Я знаю. — Он тебе тоже сегодня звонил? — Нет, мы с ним обедали пару недель назад. Он спрашивал, нет ли у меня хорошего юриста по бракоразводным делам. Лежащая поверх груди ладонь Уёна едва ощутимо напряглась. Он сам весь как-то напрягся, даже вдохнуть забыл. — Ты не говорил, что вы с ним встречались. — Он просил не трепаться, — честно признался Хонджун сквозь зевок и, вывернувшись из некрепкого объятия, сдвинулся на другой конец дивана. — Не хотел, чтобы вы все бросились его жалеть. Он тогда нуждался в совете, а не в сочувствии. История Юнхо напоминала средневековый роман, по сюжету которого принцу ещё до рождения обещалась принцесса с половиной её царства, и в перспективе их обоих ждала долгая счастливая жизнь, оканчивающаяся исключительно смертью супругов в один день. Придерживающиеся старых традиций родители Юнхо нашли ему выгодную партию ещё в школе, а на пороге тридцатилетия заставили всё-таки жениться. Обещанная ему супруга — нежная Омега на восемь лет его младше — проплакала всю церемонию, роняя хрустальные слёзы на алую юбку ханбока, и на Юнхо, сидящего рядом с каменным лицом, даже не смотрела. И теперь вот, почти два года спустя, Юнхо разводится, рискуя остаться без штанов, но получая взамен шанс стать наконец свободным. — Я бы тоже развёлся, — обронил небрежно Уён, потянувшись за открытой пачкой сигарет, но в последний момент передумав. Хонджун взглянул на него, застывшего в оранжевом свете светильника, уставшего и измученного рутиной, и кивнул. Вряд ли Уён ждал от него сейчас сочувствия, ему тоже нужен был совет или, возможно, разрешение. Пусть никогда раньше он у него и не спрашивал позволения что-то сделать, скорее предупреждал о намерении. Но их давно уже не было только двое на этом корабле. — Мы не состоим в браке, — проскрипел Хонджун сорвавшимся неожиданно голосом и закашлялся. — Если ты хочешь разойтись, нам не придётся делать это через суд. — Он умолк ненадолго, и продолжил с тяжёлым вздохом. — Опеку над Дасом я тебе уступлю. Она всё равно любит тебя больше. Хонджун видел, как меняется выражение его лица. От удивленного до злого и сразу же расстроенного. Весь спектр эмоций за двадцать ударов сердца. — Сдурел?.. — спросил Уён и бросил в него диванную подушку. У него теперь был вид, будто Хонджун влепил ему пощёчину. — Не хочу я расходиться! — Ты только что сказал… — Будь я на месте Юнхо! — выдохнул он и дёрганным движением стряхнул упавшую на глаза челку. — Я бы тоже, в итоге, развёлся, продай меня родители как породистого коня! Хонджун прикрыл глаза и, подтянув ноги к груди, уткнулся своим пылающим от стыда лбом в колени. Слушал, как рушится всё то, что ещё оставалось до этого момента целым между ним и Уёном. Не мало, на самом деле. — Хонджун, что происходит? — Ты меня больше не любишь, — уверенно произнёс он спустя паузу, сильно — до боли — зажмурившись. — И мне тяжело, потому что тебя постоянно нет рядом. Я ревную. Ему нравилось, что никогда не нужно подбирать слова с особенной осторожностью, не нужно щадить Уёна, и нравилось, что он делал то же самое в ответ. Они могли не соглашаться и не понимать друг друга, спорить, но всегда старались разобраться с проблемой. Наверное, поэтому их отношения, начавшиеся так странно, откуда-то с середины, стали, в итоге, такими особенными. Им легко было быть вместе. Легко оставаться полностью собой, и быть при этом вместе. Уён коснулся его плеча и притянул к себе на колени, обнял крепко. Его горячие ладони погладили Хонджуна по спине и растрепали нежно волосы на затылке. Он так же делал для Дасом, когда она плакала из-за дурного сна или потерявшейся игрушки. В отличие от Хонджуна, Уён владел искусством утешения в совершенстве. — Я не перестал тебя любить, скорее даже наоборот. Я стал бояться до смерти, что ты меня оставишь, — едва слышно сказал Уён, целуя его в горящую огнём щёку, — и стараюсь каждый день, чтобы у тебя всегда было время на то, что ты действительно любишь. — Но я действительно люблю тебя, — выдохнул Хонджун ему в губы и поморщился от того, как капризно и по-детски это прозвучало. Так могла сказать их пятилетняя дочь, но не он, разменявший уже четвертый десяток. — Извини, это так глупо. Уён рассмеялся. Звонко и ярко. Он быстро поцеловал его. А потом ещё раз, и снова, и каждый раз его улыбка становилась только шире. — Любить меня — глупо? — поддел он его беззлобно. Привычно уже, и даже как-то необходимо. — Глупо тебя не любить, — Хонджун спрятал лицо у Уёна на плече. Пахло кардамоном, немного мандаринами и сигаретами, что они курили вместе. Очень вкусно и знакомо. Безумно хотелось провести с Уёном вот так — вдвоём — всю жизнь. Сейчас казалось чем-то сумасшедшим и неправильным, что ему понадобилось столько времени, чтобы в него влюбиться. — Давай распишемся? — проговорил он куда-то в Уёнову шею. — Без свадьбы. Ненавижу свадьбы. Уён заставил его на себя посмотреть и, нахмурив брови, спросил пугающе серьёзно: — Ты правда хочешь? — А ты? Давно, когда они только решили попробовать быть вместе, Хонджун отказался. Прикрыл свою незрелость нежеланием плохо выглядеть на свадебных фотографиях из-за беременности. Вряд ли Уён не понял, что он просто струсил. Связать себя узами брака тогда почему-то казалось даже страшнее, чем пытаться выносить ребёнка, которого вообще никогда не должно было быть. Сейчас же, в этот самый момент, не осталось ничего более пугающего, чем слово «Нет». — А я купил нам кольца пару недель назад, — Уён потёрся своим носом о его и поцеловал легко в губы. — Они в спальне, хочешь посмотреть? *** Хонджун, одетый не в свои чёрную рубашку и шорты, стоял посреди кухни и сонно моргал, наливая из кофейника обязательную утреннюю дозу кофе в белую кружку. В квартире снова стояла непривычная тишина, разбиваемая только грохотом грозы за окном, начавшейся ещё ночью, но никем так и незамеченной до самого рассвета. Их с Уёном в восьмом часу утра подняли звонок телефона и нытьё соскучившейся Дасом в трубке. Их уставшая от «глупых девичьих дел» и безграничного бабушкиного обожания дочь просилась обратно домой немедленно и требовала жареный рис Хонджуна, который он обычно готовил для неё в свои выходные. Пока Хонджун хриплым спросонья голосом обещал за ней приехать «как можно скорее», Уён, ужасно невыспавшийся и растрёпанный, морщил нос недовольно и, кажется, пытался удушиться подушкой. Он уехал только через пару часов, когда честно выигравший у него в камень-ножницы-бумага Хонджун смог наконец вытолкнуть его пинком из тёплой постели. Прихлёбывая свой кофе, Хонджун лениво убирал все следы их с Уёном вчерашнего преступления: спрятал пепельницу на верхнюю полку кухонного шкафчика, унёс в кабинет, где Дасом запрещено было бывать, пачку сигарет и выкинул пакет с банками из-под пива, который Уён очевидно демонстративно оставил. Вредина. Он так не хотел ехать в такую рань в Анян, что пришлось пообещать возить Дасом в художественную студию всю следующую неделю. Открывая холодильник, Хонджун заметил новую записку, написанную на обратной стороне старой.

❤ Вернёмся к обеду Съешь уже эту чёртову кашу Уён P.S. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ❤

Хонджун машинально крутанул кольцо на безымянном пальце и широко улыбнулся.