Мастер Дилюк, а у Вас что-то на лице!

— Нет, Роза, нет. Это не сработает ни в одной из существующих вселенных, нет, — Кэйа пьяно подпирает голову рукой, кидая затравленный взгляд в сторону барной стойки. — Тогда предлагаю спор: пять твоих самых лучших подкатов против пяти бутылок одуванчикового, — девушка надменно смотрит на это распластавшееся по столу в своём несчастье тело, засматривающееся на бармена этого вечера. Вместе с Чарльзом за стойкой стоит сам Дилюк — радостное событие для Кэйи. Сначала радостное, а вот спустя пару часов стабильно превращающееся в причину испорченного настроения. Розария вовсе не жестокая девушка. Ну, вообще-то в меру жестокая, конечно, но не к тем, кого считает своими друзьями. Альберих, на его счастье, входил в эту малочисленную категорию. Но даже близкие друзья могут банально с ума свести регулярными горестными речами о предметах своих любовных воздыханий. Она для этого пиратского внучка и так лимит собственного терпения растянула до невозможного. Архонты свидетели, Розария очень старается. Каждая их вечерняя встреча с капитаном кавалерии (греховная попойка по мнению Барбары, лицезреющей заметно побледневшую с похмелья и так бледную по жизни Розарию, безразлично подпирающую собой стену храма) проходила по одному и тому же сценарию. Вот они весело болтают. Вот они заказывают третью бутылку. Вот они на всю таверну хохочут с выкрутасов подвыпившего барда. Вот Дилюк в очередной раз особо злобно гаркает на спивающегося, по его мнению, Альбериха. Вот этот самый Альберих уныло размазывается по столу, начиная извечную балладу о невыносимой в своей безнадёжности влюблённости. И так. Каждый. Архонтов. Раз. Проблема, на взгляд Розарии, была всего лишь одна. У обоих. Один — обожаемый всем городом славный рыцарь, капитан. Второй — непревзойдённый винный магнат, один из сильнейших воинов всего Мондштадта. Что их объединяет? Тупость. Невероятная тупость, вместе с коллективной слепотой. И любовь. Не заметить красноречивые, отдающие многолетним отчаянием взгляды Рагнвиндра было под силу только слепому (нет, Кэйа, ты не считаешься — под повязкой у тебя только один глаз!). А про очевидность синеволосого даже упоминать грешно — над юродивыми смеяться не принято. Вот и смотрят друг на друга с разных концов таверны. А Розария, невероятно близко вальсирующая рядом с пропастью нервного срыва, уже не может сил найти даже на закатывание глаз. Ну сколько можно, в самом деле! — Милая, только ради твоего спокойствия, — пыхтит Кэйа, предпринимая воинственные попытки встать из-за стола и натянуть на лицо своё излюбленное выражение. Розария на это лишь вздыхает. Спокойствия, ну да. Думал бы о спокойствии, давно бы уже подошёл и сказал всё как есть прямо в бледное лицо с горящими алыми глазами. И ответ его ой как удивил бы. Но рисковать мы только на поле боя умеем, подставляясь под всех отродьев Бездны разом. Тут мы бесстрашные, тут мы уверены в победе при самом худшем раскладе. Розария уже давно перестала пытаться намекнуть своему дорогому другу, что не всё там так безнадёжно, как ему думается. Со стороны, уж в этом случае, точно виднее. — Мастер Дилюк, а у Вас что-то на лице, — слышится со стороны стойки мурлыкающий голос капитана. Розария обречённо трёт ладонью лоб, задерживаясь прохладой на виске. Ох, не с тех карт он заходит... Девушка оборачивается, собираясь с первых рядов наблюдать заведомо проигрышное выступление. Позор позором, но этот недалёкий всё ещё её друг. — И что же? — недоверчиво уточняет Рагнвиндр, проводя ладонью по собственной щеке. — Вот прямо сейчас — невероятно красивые пальцы, достойные носить только невероятно красивые сокровища, — с придыханием выдаёт Кэйа. Лоб Розарии расстаётся с рукой и встречается с шершавой поверхностью стола. Да чтоб она ещё хотя бы раз полезла не в своё дело… — Моё ж ты сокровище, — язвительно цедит Дилюк, выдавливая из себя кривую улыбку. Голос звучит почти елейно, пропитан язвительными нотками — реакция на флирт понятна даже издалека. — Оу...? — звучит удивлённо. Розарии даже видеть не нужно, она и так знает — звёздный зрачок сейчас неверяще расширился. — Да-да, вот стою и думаю, как бы сдать тебя Марджори, — и так идущая рябью улыбка полностью сходит с лица бармена. — Фу, мастер Дилюк, как грубо! — от флиртующего капитана не осталось и следа — чистая уязвлённость. Слышится рассерженный топот. Розария наконец отнимает голову от стола. Альберих, чуть пошатываясь, подходит к ней, грузно плюхаясь на прежнее место. — Довольна? О чём я и говорил, — вся театральность куда-то пропала, Кэйа звучит уже даже не горестно — убито. А остальным посетителям, радостно галдящим по всей таверне, совершенно всё равно на развернувшуюся драму: стук посуды, хохот и громкие тосты слышатся из каждого уголка заведения. Сжалившись над очередной трещиной на и так давно разбитом сердце, Розария мысленно растягивает свой лимит терпения ещё немного. Она всё-таки монахиня. Проявлять милосердие — её работа. А о том, что и время он выбрал неподходящее, и степень опьянения недопустимую, и о том, что больше она в принципе не даст ему так напиться — она расскажет ему завтра. Когда протрезвеет. А о том, что подкат в целом был отвратительный, вообще не расскажет. Этот недалёкий всё ещё её друг. А вот то, что красные глаза смотрели вслед уходящему неровной походкой Кэйе с настоящей обидой — Розария и сама не видела. Так что придётся Альбериху справляться без этой информации. Дилюк тут значит искренне переживает, как этот оболтус после трёх бутылок в утренний патруль пойдёт, а ему в благодарность такие сальные фразочки кидают? Дилюк гневно натирает и так сверкающий в тусклом освещении таверны стакан — уверен, что Кэйа просто желание проиграл своей собутыльнице. Ну не может же он и правда с ним заигрывать, верно?... Это был первый раз, случившийся по вине алкоголя.

***

Солнце клонится к закату, окрашивая территорию винокурни в золотисто-розовые тона. Шелест порхающих кристальных бабочек умиротворяет, расслабляет — все заботы отходят на второй план. Редкие моменты тихого счастья, которое может подарить только природа, наедине с которой ты остаёшься, сбегая от всех остальных. Здесь не нужно держать лицо, контролировать осанку и манеры. Можно просто вдохнуть знакомый аромат, и хотя бы на мгновенье ощутить себя всё тем же — счастливым просто потому что. — Мастер Дилюк, а у Вас что-то на лице! — слышится задорный голос с противоположного конца виноградника. Дилюк, с головой ушедший в проверку качества созревающего винограда, обречённо переводит взгляд на подходящего вальяжной походкой капитана. Вот и кончилось долгожданное уединение. — Оу, уже пропало... — резко сбавив тон до удручённого тянет Альберих. — И что же там было, сэр Кэйа? — настырный виноградный ус никак не выпутывается из растрепавшихся локонов, раздражая и так уже порядком вымотанного Дилюка. — Невероятно красивая улыбка. Но вот Вы заметили меня и — пуф! Её как не бывало, — Кэйа фыркает, протягивая руку и вытягивая зелёную проблему из низкого хвоста. — Знаете, я почти что принял это на свой счёт! — Что ты вообще здесь забыл? — устало выдыхает Дилюк, поджимая губы. Видеть Кэйю в окружении сочной зелени виноградников — почти физически больно. Невыносимо много воспоминаний. Эти виноградники помнят слишком много всего: детский хохот, подростковые крики, юношеский шёпот. Здесь происходило разное. И оттого в разы сложнее видеть контраст зелёных лоз и синей макушки — та же картина сопровождала и весёлую ловлю кристальных бабочек, и догонялки по тропинкам меж спелых гроздей, и первые серьёзные разговоры. Но всегда было одно и то же ощущение: ты не один. Во всех этих играх, в каждом моменте чувствовалось, что вот они вдвоём против всего на свете — и каждую бабочку поймают, и каждого выдуманного преследователя обгонят, и каждый возникший вопрос решат. Один вот только не решили. — Маршрут мимо проходил, вот и всё, — Дилюк замечает что-то в его взгляде. Что-то, неприятно отдающее зарождающимся комом в собственном горле. Он за столько лет это лицо выучил наизусть — вот оно смеётся в ответ на вытворяющего невесть что Венти, вот синий глаз начинает переливаться опасным блеском при виде заглянувшего на огонёк похитителя сокровищ, вот губы недовольно кривятся от одного только запаха виноградного сока, налитого вместо вина. А тут непонятно ничего, пусто будто. — Не хотел нарушать Ваш благодушный настрой. Никогда не хотел, приношу свои извинения. До встречи! Кивнув, Кэйа удаляется так же неожиданно, как и появился. Только вот в груди что-то давит нестерпимо. И какой хиличурл его дёрнул свернуть сюда, только завидев огненный хвост? Знал ведь, что ему здесь не рады. Хотел получить этому лишнее подтверждение? Миссия выполнена, можно уходить на другую. Дилюк вслед ему не смотрит — сам разворачивается на каблуках и топает на винокурню. Аделинда, наблюдающая за происходящим от самых дверей, неосознанно сжимает сложенные на животе руки. Не может видеть, как некогда неразлучные мальчишки обмениваются парой фраз и расходятся в разные стороны, выглядя как поцапавшиеся дворовые коты. И знает ведь, как молодого господина гложет эта ситуация — не раз уже подносила успокаивающий настой, по-матерински нежно сжимая бледное запястье. Своими глазами видела в чужих такую тоску, что хотелось самой бежать в Мондштадт, хватать там одного капитана и под ручку вести в этот самый кабинет, уже пропитавшийся ароматом чая. Аделинда в этом деле признанный эксперт. Сколько детских ссор прекращалось после единственного тихого разговора — не счесть. И ведь не ругала никогда, не кричала. Спокойно напоминала, что они — самые близкие друг другу люди, должны всегда выслушивать позицию другого, пытаться понять. Нет таких конфликтов, что не решались бы диалогом — а уж в их случае и подавно. Столько лет прошло — и вот её уроки почему-то позабыты. Вычеркнуты из памяти, заменены на списки неотложных дел. Усадить бы их как раньше — напоить свежим молоком, накормить румяными булочками. И с щемящей сердце нежностью наблюдать, как ещё позавчера совсем мальчишки, вчера окрепшие юноши, а сегодня уже молодые мужчины — всё так же шутят, смеются и толкают друг друга под столом коленками, уже не в силах сдерживать рвущиеся изнутри эмоции. Не могут же друг без друга, дураки. И всё равно корчат из себя не пойми что — первый в клоуны подался, а второй улыбается только по праздникам. Две стороны одной монеты — для гармонии нужно уравновесить одного другим. — Мастер Дилюк… — начинает было старшая горничная, кидая обеспокоенный взгляд на поравнявшегося с ней Рагнвиндра. — Я буду у себя в кабинете. Принеси, пожалуйста, чай. Дилюк даже самого себя понять пока не может — цапались они регулярно, чего только друг другу не наговорили в порывах никому не нужной злости. Да и не злости, думается сейчас — обиды. И не факт, что взаимной — возможно, и на самих себя. Кэйа никак не может перестать разыгрывать роли, за что совесть его потом грызёт, стоит только остаться в холодном одиночестве. Дилюк понимает, что тот дурачится больше, а всё равно колкостями сыпет от души. А потом размышляет: а если бы вместо ядовитых слов с его языка сорвались правдивые — на них звёздный зрачок так же ехидно бы сузился? И сейчас, казалось бы, всё по привычному сценарию. Только что-то сильно, ощутимо отличалось, наполняя необъяснимой тревогой до краёв. О том, что вместо работы с отчётами о делах винокурни Дилюк Рагнвиндр весь вечер пытался понять, что же такое промелькнуло в резко похолодевшем взгляде, будет знать только Аделинда. И остывающий на столе чай. А вот о том, что Кэйа в этот момент летит с утёса без планера, знает только Розария, добивающая столкнувшего его митачурла прицельным броском промороженного в панике копья. Это был второй раз, произошедший под влиянием ностальгии.

***

Дилюк нервничает. Дилюк переживает. Дилюк места себе не находит. Кэйа не появляется — ни ему на глаза, ни в городе в принципе. Рагнвиндр и подумать не мог, что отсутствие постоянно раздражающего Альбериха так сильно шарахнет по его самоощущению. Но шестерёнки в красноволосой голове активно, пусть и со скрипом, завертелись после пойманного на виноградниках взгляда. Не было в нём ни привычного самодовольства, ни кокетства, ни показного веселья, которыми обычно Кэйа тыкал в лицо своим собеседникам. Но была пустота. Сквозящая такая, проходящая морозом по привычной к жару коже. И почему-то эта пустота резонировала с собственной, поглощающей с каждым днём всё больше и больше. Мог ли сияющий капитан испытывать что-то, похожее на те эмоции, что всеми силами давил в себе Дилюк? Могли ли быть правдой слова Аделинды? Женщина столько раз убеждала молодого мастера, что не мог один вечер разрушить всё то, что мальчишки строили столько лет. Пошатнуть? Конечно. Но разрушить?... И вот сейчас Кэйа пропал на целую неделю. Мигнул своим звёздным глазом и был таков. Куда? Зачем? Почему так долго? Ответов не было. Рассуждения сжигали Дилюка похлеще пламени собственного глаза Бога. Вот и цена всей его обиды — только вечно маячащий на периферии зрения капитан куда-то делся, сразу и держать отчуждённый фасад расхотелось, и поговорить Дилюк был бы уже совсем не против. Только нужен ли он теперь кому со своими разговорами? — Братик Кэйа, ну наконец-то! — стрелой пробегающая мимо девчушка резко вытаскивает Рагнвиндра из глубин отчаянного самокопания. Дилюк провожает Кли взглядом, да так и застывает ошеломлённо. Вот она пропажа, стоит себе невредимый и улыбается приближающейся малышке. — Кли! Как давно не виделись! — воркует Альберих, живо присаживаясь перед нетерпеливо крохой. Привычно подхватывать её на руки, кружа в воздухе под звонкий детский смех, он почему-то не торопится. — Кли соскучилась! Сделай Кли мороженку! — А ты точно по мне соскучилась? Или по фруктовому льду? — тем не менее, Кэйа кивает улыбающейся Саре, молчаливо прося о стакане сока закатника. — Кли скучала по братику Кэйе, а вот Додоко совсем жарко, ему бы мороженки… — Конечно-конечно, так я и понял, — довольно щурится Кэйа, помогая Кли усесться на стул рядом со столом и забирая заказанный напиток. Дилюку остаётся лишь издалека наблюдать за идиллией. А сердце почему-то ноет, глупое. Ещё и осознание начинает пульсировать — разгадка была на поверхности. Это Дилюк закрылся в своём одиночестве, а вот Кэйа любим многими. Можно было аккуратно расспросить Кли, Джинн, Альбедо, да даже ту же Розарию — они точно знали, куда запропастился их дорогой друг. Только вот маршировать от винокурни до таверны и обратно, в сотый раз гоняя по кругу одни и те же мысли, оказалось проще. Привычнее. Чтож, уважаемый Полуночный Герой, придётся проявить героизм и вспомнить, что такое общение. — Мастер Дилюк, а у Вас что-то на лице, — он переводит взгляд с радостно облизывающей замёрзший сок девочки на довольного Кэйю. Замечает почти зажившую царапину на щеке, синяки на выглядывающей из выреза рубашки груди. — И что же? — Рагнвиндр выходит из своего не оправдавшего ожиданий укрытия. Вывеска, достающая только до пояса, своей роли не сыграла, какая жалость. — Печаль. А она Вам, достопочтимый господин, не очень идёт. Что же Вы, на мороженку позавидовали? Так я и Вам без проблем сделаю, только принесите свой любимый виноградный сок, — и улыбается хитро так, фирменно. А у Дилюка зубы сводит от показушного официоза. Что-то за эту неделю сильно перемкнуло в пламенной голове. Знал бы Кэйа, какой эффект возымеет один единственный, но по-настоящему искренний взгляд — поснимал бы свои маски ещё пару лет назад. — Благодарю, вынужден отказаться, — фыркает Дилюк, внимательно всматриваясь в лицо своего собеседника. — Если что — Вы знаете, где меня найти, всегда к Вашим услугам, — щёлкает он пальцами, материализуя в воздухе сверкающую снежинку на радость перемазанной мороженным Кли. Детский смех вызывает улыбку у каждого прохожего. — Да нет, не знаю. Вас тут нынче с огнём не сыщешь, — планы не показывать собственной заинтересованности трещат по швам. — Оу, а Вы заметили? Не ожидал. — Выручка в таверне сократилась — сложно не заметить. — Прошу прощения, — звучит заметно прохладнее, напускное веселье как рукой сняло, — но ближайшее время придётся Вам без моего вклада в развитие винной индустрии просуществовать. — Неужели? И что же могло отвадить от Полуденной смерти? — под маской деланного безразличия проглядывает настоящая нервозность. Кэйа замечает обеспокоенность на чужом лице, и в голове начинают свой хоровод бесчисленные вопросы. Беспокоился? Дилюк? За него? Что? — Нет причин для переживаний — монахини нашего собора отлично знают свою работу! — беспечно салютует Кэйа, всем своим видом транслируя беззаботность. — Да вот как раз обычно одна из сестёр милосердия служит ухудшению Вашего здоровья, капитан. Вынужденная переквалификация? — небывалый случай — Дилюк хмыкает, вполне дружелюбно приподнимая уголок губ. Сейчас либо Двалин с неба на фонтан грохнется, либо Джинн в отпуск уйдёт. Проходящая мимо Розария так и застывает с улыбкой на лице. Кэйа бодрячком стоит, распушив хвост — и не скажешь, что всего час назад, поминая всех Семерых разом, еле встал с больничной койки — благо бинты не видно. Дилюк и без этого оглядывает его, очевидно переживая. Вполне себе мило воркуют — птички пылающие не летают, уже хороший знак. Розария стоит так добрых полчаса, облокотившись на прилавок Бланш. Кэйа всё ещё её друг, она должна убедиться, что внезапных драк не предвидится. Тем более в присутствии счастливо болтающего ножками в воздухе ребёнка! Через площадь разговора не слышно, но ей подслушивать нет нужды — искренних, пусть и пока робких улыбок на лицах этих двоих ей вполне достаточно. Это был третий раз, причиной которого стала разлука.

***

Мондштадт — город свободы, позволяющий своим жителям творить абсолютно всё, что угодно их душам. Поэтому на свободно воздыхающую даму никто не обращает совершенно никакого внимания. И пусть её почти что стоны слышны на всю округу, всем всё равно. Почти. Блистательный капитан кавалерии, защитник спокойствия и порядка на землях анемо Архонта готов самовоспламениться в течение ближайших тридцати... Нет, пожалуй всё же двадцати секунд. И даже мерцающий на поясе крио глаз Бога ему не помеха. Он почти слышит ехидный смех Розарии в своей голове: что, мальчик, чувствуешь конкуренцию? Скрепя сердце, Кэйа вынужден признать, что да. Как бы мелочно это не прозвучало — да, точно да. Он занял самую стратегически верную позицию — со стороны кажется, что он крайне придирчиво выбирает редис. Ну проснулся в молодом организме неутолимый голод по корнеплодам — кто в праве осудить? Дело в другом — он ответственно подошёл к вопросу. Выбрал место, сочинил алиби. Деньги приготовил, чтобы в случае раскрытия засады купить этот чёртов редис! А что делает эта совершенно безалаберная Донна? Стоит себе у всех на виду, да голосит "Дилюк! Дилюк..." на все лады. Ну кто так делает? Нужно же аккуратно, исподтишка, тихонечко наблюдать за своим предметом страсти. Вот как Кэйа — образцовый воздыхатель. А эта ещё и определиться не может: Дилюк или Полуночный Герой украл её сердце. Тьфу, ну кто так делает?... Кэйа, медитативно сверлящий взглядом овощи, ехидно усмехается про себя: ему вот, в отличие от некоторых, выбирать не нужно. Он прекрасно знает, что по уши влюблён в коктейль два в одном — днём самый завидный холостяк округи, ночью самый страшный кошмар нарушителей мирного сна граждан. Джекпот, пальчики оближешь! К сожалению, усмешка сползает весьма быстро — а толку то от этого знания? Объём имеющейся информации у них с Донной разный, а вот положение — одинаковое. Технически, Кэйа даже чуть ниже — Донну Дилюк просто игнорирует, а вот с ним только пара дней как соглашается мирно беседовать. Но немного скосив глаз на засмотревшегося на вазы Дилюка, Кэйа удовлетворённо выдыхает. За его спиной женщина чуть ли не свадебным платьем в него кидается, а он даже не обернулся ни разу. Альберих чувствует гордость. И злорадство. Но больше злорадство — нужно будет не забыть покаяться монахине, когда в следующий раз потащит её за свой любимый стол в таверне. Сам же Дилюк, задумчивым взглядом оценивающий выставленные вазы и горшки, разворачивающейся за его спиной драмы даже и не замечает. Его голова забита совершенно другим: значит ли подарок Кэйи в виде того аляпистого нечто, занимающего теперь почётное место на винокурне, что он воспылал неожиданной любовью к коллекционированию этих самых ваз? У него вон и день рождения скоро — всего через каких-то четыре месяца, пора бы уже и над подарком задуматься. Дилюк важные для себя думы подумал, теперь настало время пожинать плоды. Но все представленные торговцем варианты ему явно не подходят — не дотягивают своей эксцентричностью до вкусов укутанного в меха и шипы капитана кавалерии. Может, стоит связаться с торговой гильдией в Ли Юэ? Уж как главному поставщику прославленного вина ему должны пойти на встречу, верно? От критически важного процесса его отвлекает неожиданный тык в плечо. — Мастер Дилюк, а у Вас что-то на лице! — Дилюк видит рядом с собой на что-то злющего как сотня хиличурлов Кэйю. — И что же? — красная бровь вопросительно изгибается. — Чужие взгляды, — надменно фыркает Кэйа, закатывая единственный не скрытый повязкой глаз. Вторая алая бровь спешит догнать первую, делая выражение лица Дилюка в полной мере ошарашенным. Кэйа при виде этого ещё выразительнее фыркает и удаляется, сжимая в руке редис. Рагнвиндр, совершенно ничего не понимая, оборачивается. За его спиной слышится громкий стук — поднимая глаза чуть выше, Дилюк наконец замечает прислонившуюся к стене Донну, обмахивающуюся ладонью. Это Кэйа о ней говорил? Картинка не складывается — один злобно шагает с овощем в обнимку, вторую бедная Флора пытается в чувства привести. А в центре экспозиции Дилюк, мысли которого не могут перестать крутится вокруг ночного горшка с лилиями калла на дутых боках — Кэйе же нравятся эти цветы, да?... Сам же Альберих, костерящий бедного торговца овощами на чём свет стоит, агрессивно шагает за ворота. Вот чего ему вздумалось именно сейчас подходить? И что, прикажете оставлять Дилюка в шаговой доступности от Донны без присмотра? Нет уж, уходить — так красиво. Если ему не представляется возможности ещё постоять с обзором на красную макушку, то и у Донны время свидания подошло к концу. Здесь они должны быть на равных, и точка. Кэйа всеми силами пытается отогнать роящиеся в голове мысли, что на ревность он права не имеет. Ему бы просто дружеские отношения с этим ходячим фырком вернуть — уже был бы счастлив до одури. Но что поделаешь, тут одним самоконтролем сердцу не прикажешь. Это был четвёртый раз, спровоцированный ревностью.

***

Пот струится по лицу, мешает нормально видеть. На слух полагаться не приходится — ехидный смех магов Бездны слышится со всех сторон, выкручивая раздражение на максимум. Дилюк попал в не выгодную для себя ситуацию — пиро пушистиков трое, он один. Ещё и маска, скользящая по влажной переносице, натирает — ужас. Камушек, залетевший в сапог на одном из не самых изящных пируэтов с клеймором, натирает — кошмарный ужас. Тучи, ещё полчаса назад кружащие над городом и обещающие разлиться потоками так необходимой сейчас влаги, унеслись куда-то в сторону безымянного острова, оставив Дилюка без поддержки с неба. Расклад хуже не придумаешь. И даже тактическое отступление сейчас не провернуть. А вот бежать, сверкая пятками, Дилюк не может себе позволить уже по моральным соображениям. Остаётся только вальсировать вокруг хохочущих противников, проверяя собственную выдержку и надеясь на перелом в расстановке сил. И то ли бард оценил жест с налитым за счёт заведения бокалом вина, то ли сама Селестия услышала немые мольбы. — Люк! — слышится за вспотевшей спиной, сиюсекундно даруя Дилюку второе дыхание. Выпады крио, разбивающие щиты магов, сплетаются с потоками ревущего пламени. И вот вальсируют уже двое — кружат в своём опасном, смертоносном и непобедимом танце. Схватка, продолжающаяся уже долгое время, заканчивается за каких-то пять минут. — Спасибо конечно, но ты совсем дурак? — тяжёлый двуручник откинут на обожжённую землю, а сам Дилюк стремительно приближается к неожиданно прибывшей поддержке. — Не успел выдохнуть, а уже кидаешься, — стараясь держать лицо хмыкает Кэйа, бесконтрольно прижимая ладонь к совсем недавно пострадавшим рёбрам. Случись такое месяц назад — Дилюк сухо поблагодарил бы за непрошенную помощь и удалился восвояси. Но сейчас, спустя несколько дней весьма плодотворных попыток наладить подобие дружеского общения, негодование рвётся из него бурлящими волнами. Сначала странный взгляд. Потом неделя отсутствия, которую Дилюк провёл за тщательным переосмыслением всех своих жизненных ценностей. Череда первых, за очень долгое время искренних, вечерних разговоров. И вот теперь этот недобитый митачурлом капитан лезет на рожон, не успев повязки снять. Эмоциональный фон Дилюка критически перегружен. На столь любимые обдумывания времени не находится. Красноволосая макушка утыкается в пропахший чем-то морозным мех. Большего он себе позволить не может — боится сделать больно. Поздно спохватился. — Эй, мастер Дилюк, — звучит через пару минут комфортного молчания, — а у вас что-то на лице. — Что же на этот раз? — тяжёлая голова кое-как поднимается, чтобы алый взгляд встретился с синим. — Кровь, — прохладная ладонь легко касается румяной от физической нагрузки щеки, — при чём твоя же. И как, по-твоему, я мог мимо пройти? — Ты ещё не до конца поправился, — с усталым вздохом Дилюк снова утыкается в чужое, но такое родное плечо, пытаясь спрятаться там то ли от самого себя, то ли от всего мира. — И что? — хмыкает Кэйа, ласково поглаживая предплечья в чёрном сюртуке. — Меня теперь от лишнего вздоха оберегать? — Если понадобится, — звучит приглушённо, — там могло что-то разойтись, или снова треснуть, или вообще… — Тише, тише, я понял, — смешок какой-то болезненный, а взгляд обращён к ясному звёздному небу. За такие моменты он не прочь ещё пару ударов щитом пропустить. Главное, не забыть потом Розарию поблагодарить. И за сообщение о "подозрительно агрессивно топающем на окраину Дилюке", и за буксировку его бессознательного тела в собор. Но за второе отдельно. Это был пятый раз, последний. И причиной ему стал страх потерять только-только заново обретённого человека.

***

Ветер шуршит листьями винограда, донося с винокурни аромат пекущихся булочек. Солнце почти село за горизонт, даря своё прощальное тепло и ласково оглаживая лица молодых людей своими мягкими лучами. Эти виноградники помнят слишком многое. А сколько им ещё только предстоит запомнить — страшно представить. Страшно как восхитительно. Аделинда, смаргивающая счастливые слёзы, наблюдает в окно за своими любимыми мальчишками, приютившимися в плотных рядах винограда на её же руками связанном пледе. Так теперь проходит почти каждый вечер — Кэйа, закончивший с работой в Ордо, спешит на винокурню, где Дилюк к этому же времени запирает последние подписанные документы в ящике стола. Там больше не пахнет чаем — только свежесрезанными букетами лилий и светяшек. Аделинда же, пожурив для порядка Хилли и Моко, с довольной улыбкой готовит ужин. Дилюк посапывает на коленях Кэйи, аккуратно перебирающего в пальцах огненные кудри. Вокруг тишина и покой — сильно отличается от привычного гомона таверны, бывшего необходимым сопровождением их прежних свиданий. По нему Кэйа не особо скучает — по Розарии только. Но с ней исправно удаётся посидеть, когда Дилюк берёт смены за стойкой. Только вот напиваться уже не выходит — по правде сказать, уже и не хочется. Засмотревшись на закатное солнце, Кэйа не сразу реагирует на доносящийся откуда-то снизу шелест. А опустив взгляд на лицо Дилюка — восхищённо замирает. Но веснушчатом носу примостилась кристальная бабочка, тихонько шуршащая сверкающими крыльями. — Мастер Дилюк… Эй, Люк, а у тебя что-то на лице, — шепчет Кэйа, аккуратно тыкая задремавшего винодела в макушку, стараясь лишним движением не спугнуть это искрящееся светом чудо. — Ммм? — сонно бормочет Дилюк, приоткрывая глаза. Замечает что-то светящееся на своём носу, но испугаться не успевает — завороженно всматривается в блики на любимом светлом глазу. И так с минуту — Кэйа любуется бабочкой, Дилюк любуется Кэйей. Терпения красавицы надолго не хватает — качнувшись на прощание, она порхает дальше, провожаемая взглядом Кэйи. — Капитан Альберих, а у Вас что-то на лице, — с тихим смешком произносит Дилюк, приподнимаясь на локтях. — А? Что? — наконец отрывает взгляд от бабочки Кэйа. — Мои губы, — красноволосый накрывает улыбающиеся губы своими. — О, Люк, это звучит ужасно! — смеётся в поцелуй Кэйа, укладывая Дилюка обратно на спину и нависая сверху. — Я учился у лучших, все претензии… Проходящая мимо по своим ночным делам Розария выразительно фыркает с другого конца виноградника. Подслушивать ей нет нужды — она и так знает, что пять бутылок одуванчикового у неё в кармане. Это были первые разы, произошедшие из-за наконец очевидно взаимной влюблённости.