все время этого мира

— Глубже, прошу!.. — Холодные пальцы Достоевского с силой впиваются в упругие бедра блондина, где тут и там виднеются сотни побагровевших любовных меток и еле заметные следы от десятка заостренных когтей, способных напрочь разорвать чужую плоть на множество мелких кусочков. Они могли бы сейчас до крови поранить нежную кожу изнемогающего в неге наслаждения партнера, который чуть ли не кричит от удовольствия, с благовением смотря слезящимися гетерохромными глазами из-под длинных черных ресниц на своего невероятного возлюбленного, доставляющего ему истинное удовольствие, от которого веет чем-то опасным и одновременно настолько соблазнительным, что Гоголь напрочь теряет голову, выстанывая столь обожаемое имя демона, слетающее с губ, словно самая богохульная молитва. Его абсолютно не пугают эти длинные иссиня-черные когти, красующиеся на фоне аристократически бледных, почти фарфоровых ладоней, которые выглядят так миниатюрно, почти кукольно, но скрывают в себе небывалую для худощавого тела силу, которую Достоевский демонстрирует даже сейчас, в столь интимный момент любовных утех, без проблем держа своего возлюбленного практически на весу. И это должно было внушать ужас, как и заостренные клыки, с жадностью оставляющие укусы на дрожащей от нескончаемых стонов и возбуждения шее блондина, беспомощно хватающегося пальцами за костяные рожки возлюбленного, от касаний к которым Бес чуть ли не мурчит, намеременно томным голосом прося прикоснуться к ним вновь, что почти неосознанно выполняет Коля, мягко массируя кожу головы вокруг демонических рожек. Он делает это так аккуратно, специально проводя кончиками пальцев прямо около основания, вызывая даже у обычно сдержанного Достоевского миллионы мурашек по всему телу и громкий, хриплый стон, звучащий в унисон с голосом Гоголя, который срывается все сильнее и сильнее с каждой секундой. Блондин плавиться от чувств и приятного жара, распространяющегося по всему телу, стоит Бесу лишь вновь толкнуться внутрь, идеально попадая по простате возлюбленного, мычащего что-то совсем невнятное, на что Достоевский лишь ухмыляется, наклоняясь ближе к пунцовому личику, чтобы опалить горячим дыханием пухлые губы, с которых слетают самые сладкие и сладостные стоны. — Ты весь мой, Коленька… Целиком… — Голос Фёдора столь бархатистый и глубокий, что Коля по-настоящему задыхается, не выдерживая этих невероятно соблазнительных рычащих ноток в его тембре, которые еще более четко дают понять, что перед ним никто иной, как демон, который искушает простого смертного, уже готового отдать душу, лишь бы этот прекрасный момент длился как можно дольше… Лишь бы Достоевский и дальше аккуратно прикусывал его нижнюю губу, сжимал бедра и прижимал к холодной стене, смотря самым голодным и жадным взглядом аметистовых глаз на своего избранника, всем видом показывая насколько же сильно он желает его! И сам факт, что Фёдор настоящий демон, распаляяет Гоголя все больше и больше, ведь его партнер и правда настоящий подарок судьбы, каждая из форм которого до невозможного прекрасна: хоть человеческая, которая привычна и столь родна, хоть демоническая, от которой блондин возбуждается лишь краем глаза увидев знакомый, чуть изменившийся силуэт, заставляющий его думать о совсем не невинных вещах. Достоевский опасен, смертоносен и абсолютно безжалостен, но с Колей он трепетен и ласков, даже несмотря на то, насколько движения внутри податливого тела возлюбленного быстры и напористы, будто его главным желанием на сегодняшний вечер является довести Гоголя до истинного безумия, в котором он и так тонет с головой, как и в страсти, лишь стоит партнеру вновь сделать очередной размашистый толчок, выбивающий из блондина последние крупицы здравого смысла. — Ты великолепен, любимый… — Покрытая испариной спина прижимается к холодной поверхности стены и немного неприятно трется об рельеф обоев, но Коля не замечает этого, лишь сильнее обхватывая стройными ногами торс избранника, который медленно увеличивает темп, позволяя Гоголю самостоятельно насаживаться на эрогированный орган, так приятно ощущающийся внутри. Губы Фёдора касаются буквально повсюду бархатистой кожи блондина, судорожно ловящего воздух соблазнительными припухшими губами, по которым медленно проходится влажный, почти змеиный язык, зализывающий мелкие ранки, оставленные длинными клыками. — Быстрее… Пожалуйста! — Гоголь жалобно скулит, чуть ли не рыдая от того насколько же ему хорошо сейчас в руках демона, чьи тонкие губы так нежно касаются его собственных, позволяя на секунду целиком утонуть в всепоглощающем ощущении близости. — Сладкий, не стоит торопиться, у нас еще впереди не только целая ночь, но и все время этого мира… — Мягко шепчет прямиком в приоткрытые в истоме сладкие уста возлюбленного, который всегда будет в демонической душе Фёдора никем иным, как любимым грешником, ради которого он готов всю свою жизнь провести на земле, лишь бы иметь возможность вечно смотреть в эти бездонные разноцветные глаза и слышать звонкий голос, так прекрасно звучащий в виде непрекащающихся ни на секунду стонов удовольствия. — И я буду счастлив потратить все это время на совершение самых сладких грехов вместе с тобой.