Вестница

— К-карр! Ка… р! — прокашлялся старый ворон, сидя на огромном дубе. — Завтр-ра будет знатный пиррр! — Пир-р! Пир! Пир-р! — подхватили его другие во́роны, взмывая в небо чёрной тучей. Они поднялись над деревьями, оглашая округу мрачным кличем, предвещавшим беду. — Не к добру. Знать, беда будет, — погладив усы, задумчиво произнёс воин, глядя на лес. — Это всего лишь во́роны каркают, — легкомысленно возразил юноша, подъезжая к нему на своём коне. — Карр! — будто поняв, о чём он сказал, ни то предупреждающе, ни то угрожающе воскликнул ворон, наблюдавший за воинами с ветки. — Тебе даже ворон возражает, — усмехнулся старший вояка. — Как бы беде не быть. Во́роны всегда чуют, где добыча им будет. Ещё толком не рассвело, землю покрывают сумерки и полупрозрачная дымка тумана. Могучие деревья возвышаются тёмными великанами над раскинувшейся перед лесом равниной. Время будто замерло, тишину не нарушал ни один звук ни в лесу, ни на поле. Некогда цветущее и беззаботное, оно превратилось в поле смерти. Копыта коней истоптали его; копья, мечи и стрелы вонзились в землю, не найдя своего противника; люди прилегли отдохнуть, но им уже не суждено открыть глаза. Они заснули в объятьях Матушки-земли; заснули, чтоб больше никогда не проснуться. Некоторые всё ещё боролись со сном, но те, кто мог, уже покинули это ложе. Они не вернутся за остальными, однако те навсегда останутся в их памяти. — Кар! Скор-рее! — ворон, неумело спикировав, плюхнулся на труп коня. Соседи-вороны устроили невообразимое карканье, потешаясь над неуклюжестью собрата. Но вдруг все замолчали, отвлёкшись от своей трапезы. Они оставили истерзанные туши и, сверкая бусинками-глазами, взглянули в небо. В вышине распростёрла широкие крылья чёрная фигура. Она летела, описывая круги, плавно спускаясь всё ниже и ниже на залитое кровью поле. Тут и там лежали мёртвые и умирающие. Их тела были изуродованы бывшей сечей и оставлены на погребение дикими зверями и птицами. Там да сям валялись и животные, служившие теперь пищей для местных жителей. Порваны стяги, сломаны щиты. Оружие, целое и поломанное, оставлено ржаветь здесь, вдали от умелых рук воинов и мастеров. А меж тем ворон всё спускался и спускался, снижаясь с каждым кругом. Ни один звук не звучал над равниной, придавая ещё большую зловещность. И наконец ворон приземлился, усевшись на какое-то седло. Это был самый старший и мудрый из всех собравшихся. Никто не осмеливался продолжать трапезу, пока он не опустился на поле брани. Но после этого тотчас пир возобновился. Взмахнув чёрными крыльями, молодая ворона опустилась на дубок. В который раз она видит смерть, а в сердце закрадывается призрак жалости. Хоть в такие моменты и можно насытиться вволю, но как много гибнет людей! Она облетела уже всё поле, в глубине души надеясь, что именно этого рыцаря здесь не будет, но вот он, лежит на пригорке перед лесочком с двумя стрелами в боку и пробитым доспехом, а рядом — конь его верный в богатой сбруе. — Кар! Кар! Сестррра! — воскликнула одна из ворон, поднимаясь с коня. — Каррон! Он жив, кар! Разлетелись сёстры-подруги. Каррон слетела с дубочка, на мгновение задерживаясь в воздухе, и ступила на землю молодой девицей. Длинные иссиня-чёрные волосы разметались у неё по спине, обдуваемые лёгким ветерком. Угольно-чёрный сарафан спускался до самых пят, из-под подола которого виднелись босые ступни девушки. Черноокая красавица с горящим печалью взглядом взирала на мертвенно-бледное застывшее лицо юноши. Затаив дыхание, она приблизилась. Из-за горизонта над лесом медленно всплывало красное солнце, бросая свои первые неуверенные лучи на место вчерашней битвы. Они осветили собой всех и скользнули по лицу юного рыцаря, на какой-то момент придавая ему тепло жизни, озаряя его золотистые вьющиеся пряди тёплым светом. Казалось, он утомился да прилёг отдохнуть, и вот-вот проснётся. — Как ты красив и молод, и как жаль, что смерть забирает тебя так рано, — печально вздохнула ворона, пребывая в своём девичьем облике. Будто отвечая на её слова, у него вырвался судорожный вздох, веки дрогнули и приподнялись. Не успев опомниться, из-под сарафана девушки вырвались клубы чёрного непроницаемого дыма и в миг окутали её с головой. Как только он рассеялся, перед человеком сидел обыкновенный ворон. Перевоплощение случилось всего в пару секунд, потому юноша не видел ни черноокую красавицу, ни чёрный дым, а только во́рона, выжидательно глядевшего на него. — Ворон, — на выдохе произнёс он, приподнимаясь на локте. — Ворон, не долго мне осталось… Его бледные губы тронула ироническая усмешка. — Кар-р! — в сильном возбуждении воскликнула Каррон, чуть приближаясь к нему. Молодой рыцарь поднёс руку к груди, лихорадочно ища что-то. Но вот он достал цепочку, на которой висело золотое кольцо, и протянул её дрожащей рукой к ворону. — Я отнимаю это от сердца, — хрипло сказал он. — Лети, о ворон! Отдай это моей любимой невесте, сделай милость. Лети, ворон, лети.! Последние слова он прошептал, с каждым звуком слабея. Как только губы его замерли, по телу пробежала судорога, рука упала, всё ещё сжимая цепочку с кольцом; голова откинулась на мягкую траву, а из раны в последний раз хлынула струя крови. Вновь тьма окутала во́рона, и снова пред рыцарем стояла девушка. По румяной щеке её катилась слеза, хрустальная и чистая капля искренней скорби. Ей приглянулся молодой воин, и хоть любить его она не могла, Каррон всем сердцем желала, чтобы он жил, чтобы стрела не настигла его в бою, чтобы острый клинок не оборвал его жизнь. — Кар-рон, — прокаркал сзади голос, заставив девушку вздрогнуть. Она обернулась и склонилась в глубоком поклоне пред старым вороном. Он сидел на ветке знакомого дубочка, согбенный и древний, казалось, как сама земля. — Лети, Кар-рон. Исполни свой долг пер-ред умер-р-ршим, — скрипучим голосом увещевал старый мудрец вороньего племени. — Лети и возвр-ращайся, Каррон! Расправив широкие крылья, взмыла ввысь ворона, держа в лапе серебряную цепочку. Она несёт его, золотое обручальное кольцо, частичку из сердца рыцаря, то, что желала бы оставить у себя на свой век. Она несёт последнюю волю, последний долг перед умершим. Ведь она — вестник смерти. Как бы хотелось ей нести радостную весть, а несёт плач и горе в гнёздышко человечье. Как мечталось узнать, где живёт человек, и за ним наблюдать весь оставшийся век. Но не думала, не гадала, что узнает, соблюдая негласный обет. То доля вестника, а теперь и её. В первый раз, а может в последний, весть утраты несёт далеко.