КОРЕЙСКАЯ "МОРОЗКО"

Жили-были дед с бабкой… Хотя… Ну как дед. Ну как бабка. Так, люди под сорокет просто. Корейцы вообще моложавые. Хорошо сохраняются. Так вот… Ким Намджун-альфа и Ким Сокджин-омега, красавцы от природы, загляденье. У Нама сын омега Чонгук от первого брака, у Сокджина свой сынок, Хосоком величают. Чонгук лапочка скромный, одуванчик-мальчик, и постирать, и прибрать, и приготовить, и скотину пасти, на все руки мастер, душенька отцовская, гордость всего села, красивый, черноволосый, с большими глазами, как у щеночка тоскливыми, ну потому что не любит его папа не родной, вот со свету сжить хочет. Всё ему не так, Джину этому вреднючему, не так готовит, не так стирает, не так ходит и дышит вообще не так, раздражает он его, бесит адски, он этого даже и не скрывает вовсе. Бубнит, орёт, обзывается, вот такая корейская «мачеха», как брюзга, сил от него никаких нет. Чонгук и так, и эдак, старается изо всех сил. И поёт шикарно, голосистый от природы, и танцует божественно, а по хозяйству, так вообще цены нет, пластается с утра до вечера, ног к ночи не чует от усталости. То хлеб испечёт, то коровушку подоит, то свинкам корм даст, ещё после и уберётся у них, сарай вычистит, курочек покормит да кроликов, за водой на речку ходит, вёдрами таскает. Хотя зачем, не понятно, водопровод-то проведён. Ну видимо, чтобы совсем задолбаться. Привык же уже, с детства к труду приучен. Даже стирает в речке, никак к машинке-автомат не привыкнет. Бестолочь. «Да не, я шучу, Чонгук хороший омега, воспитанный, красивый очень, просто деревенский же, ничего не попишешь тут, вкалывает, привык.» А вот Хосок ленивый до жути корейский мальчик, ничего делать не хочет, лежит на печи, нога на ногу, жуёт что-то постоянно да бубнит себе под нос, то хочу, это хочу. А Сокджин наизнанку выворачивается, все прихоти исполняет, чуть ли не пяточки кремушком намазанные целует. Любит своего омегушку, вот и избаловал напрочь. Тот вообще ни к чему не приучен, ничегошеньки не умеет, хоть жопку за ним после уборной подтирай, вот вообще сам ничего не умеет. Лодырь по самые уши. И дурачок ещё. Ну потому что учиться-то тоже ленится, ни читает, ни пишет, в потолок сутками плюёт да сладости уминает. Жопонька скоро в двери хаты не войдёт, щёки отъел такие круглые, что с печи скоро свешиваться начнут. Горюшко, не иначе. Бестолковое, неумелое, непутёвое горюшко. Необразованное. Ну вот смотрит на это всё безобразие старший омега, не совсем же дурак, разницу-то видит. И она его вовсе не радует. К Чонгуку день через день сватаются альфы всякие, он прям на расхват. Хотя сам ни-ни, блюдёт себя парниша, любовь вселенскую ждёт. Молодец какой. Умница. А к Хосоку никто не приходит, даже наоборот, бегом бегут, в другую сторону, да крестятся ещё, альфы ироды! Вот и удумал наш Сокджинушка пакость несусветную. Ай бессовестный. Совести у него нету. Ну ни на грош. Вообщем, решил он нашего чудесного Гукочку в лес, на мороз лютый вывезти, чтобы замёрз там насмерть, со свету сжить его надумал. Гадюка такая. Ветрогонка старая (баба вздорная тобишь). Наказал Джуну сынишку его в повозку усадить и увезти с глаз его долой. Намджун плачет с горя, а везёт сыночку, подкаблучник он, мамочки родные. Высадил глубоко в лесу нашего мальчика золотого, а он же отцу-то и не перечит совсем, послушный мальчик же, покладистый. Сидит, красным носом шмыгает, да глазами оленьими смотрит, но молчит, домой не просится. Знает малец, что омега Ким отца с лица земли сотрёт за непослушание. Вот и терпит. Мёрзнет, трясётся от холода, дрожит, как болванка, но даже не плачет. Кремень наш Гуки. Уехал отец, а Чон сидит у огромного кедра, к стволу жмётся, в рубашечке одной, да штанишки коротенькие, подпоясанные, на ножках лапти захудаленькие. На голове даже шапочки нет, не выдали. Сидит, молится. Но про себя, не вслух. И вдруг слышит омежка шорох какой-то за спиной, ветер усилился, завывает вьюга морозная, аж ветки трещат, а у него уже поджилки все трясутся, от холода и страха. Зуб на зуб не попадает, морозяка то ошалелый стоит, у Гуки уже вся его чернявая голова в инее да губы синие, руки окоченели. Слышит наш омега голос, низкий такой, бархатный, словно песня залихвацкая льётся, слух его нежно касается, баритоном ласкает. Оборачивается Гуки, а на него наикрасивейший альфа смотрит во все свои большие, раскосые, медового цвета глаза. Кудри каштановые из-под шапки песцовой на ветру развиваются, на глаза падают, пушистые такие, на солнечных лучах блеском переливаются. Сам в мехах соболиных стоит да в варежках норковых. Улыбается губами своими пухлыми, алыми, белые зубы открывая. А пахнет так по лесному вкусно, что у Гуки мурашки по спине от восторга разбегаются. Но альфа брови свои широкие в удивлении поднимает, разглядывая раздетого омегу. Тот хоть и жмётся от холода да не жалуется, тело своё натренированное руками обнимает, зубами стучит, но молчит ведь, помощи не просит. Альфа пуще прежнего удивляется, как он тут оказался-то, окаянный. — Эй, красавец-мОлодец, ты чавой-то тут на морозе сидишь? Коли заблудился? — низким голосом тянет альфа. — Меня что ль совсем не боишься? — Не боюсь, добрый мОлодец. А чего тебя бояться-то? Вон каки глаза-то добрые. — выдаёт дрожащий омега. — А ты знаешь кто я? — глаза прищуривает и лыбится во всю альфа наш разодетый. — Нет, не знаю, вразуми, коль пришёл. — у Чона под носом уже не сопли, а ледышки, шмыгает, а сам смотрит внимательно на альфу. — Морозко я, Тэхён величать, здесь в лесу проживаю, во дворце ледяном. Тепло ль тебе, омега-добрый мОлодец? — Тепло, Морозушко, тепло. — врёт омегушка, обидеть-то не хочет, просто жаловаться не привык. Морозко шубкой своей богатенькой тряханул, кедр оббежал с другой стороны, ветер поднял ещё мощнее, лютее, снежинки в воздух поднялись, больно по лицу Гука царапнули, холодом обожгли. — А сейчас, тепло ль тебе, омегушка? Тепло, мОлодец? Омега коченеет весь, ни рук, ни ног не чувствует, крепче только себя обнять пытается да силушка то уже покидает бедного. — Тепло, Морозушко, тепло. — шепчет уже обессиленно омега, ледышки с носа сбивает, глаза от снега трёт, всем Богам про себя молится. Но не сознаётся, крепится. Тэхён не злой вовсе, но на прочность красавца проверить всё же желает. Ишь ты, какой стойкий попался, не хлюпик, не нытик, держится на честном слове, но не сдаётся. Надо же… Ещё разок Морозко дерево оббегает, снова шубой своей тёплой машет, полами шубными играет. Вьюга воет уже не на шутку, метель поднялась, хоть глаз выколи, стеной снежной омежку нашего запорошило, как сугроб сидит, глазища только чёрные торчат из-под снега, на волосах чернявых, как шапка снежок лёг, не видать его совсем, слышно только, как дышит тяжело, но не пискнет даже, вот же упрямый какой. Первый раз Тэхён такого мальчика видит, послушного, не капризного, стойкого и духом сильного. — Тепло ль тебе, омегушка, тепло ль тебе, милый юноша? — наклоняется Морозко, чтобы поближе шёпот омежьий расслышать, не слыхать же ни черта, под сугробом сидит, пыжится. — Тепло, Морозушко, тепло, альфа. — сипит из-под снега Чонгук, еле живой уже, со всем миром мысленно прощается. Тэхён ножкой топает, в ладоши хлопает, посохом своим волшебным кааак даст об землю, так вся морозность и спала, вьюга затихла, метель улеглась, снег подтаял, а ветер угомонился. — Себе тебя заберу! — говорит альфа громко. — Жить пойдёшь ко мне? Любить, оберегать тебя буду, никогда вот так в лесу не брошу, уважать и ценить буду, кормить вкусно, деток с тобой красивых и здоровых нарожаем, согласен? Чонгук во все свои глазища смотрит, длиннючими ресницами в ступоре моргает, а сам улыбается широко, словно счастлив сейчас невероятно. Альфа-то и волшебник, и красавец, и вон какой заботливый, в шубу свою соболиную его кутает, шапку песцовую на смоляную головушку цепляет, с ножек ледяных лапти снимает, сапожки меховые надевает, за ручки омегу с земли поднимает, штанишки заботливо отряхивает. В глаза ласково смотрит и ждёт ответа от омеги. Терпеливо ждёт, как полагается. А омега губку нижнюю прикусывает в волнении, улыбается смущённо и кивает, шапка на глаза падает, потешно так пол-личика закрывает. Большая же, альфы могучего. И пошли наши голубки во дворец. За руки крепко взялись, переглядываются. А дворец шикарный, ох, неимоверно огромный и не ледяной вовсе, а золотой. Внутри богатства несметные, убранство первоклассное, всё блестит, алмазами переливается да в мехах будто царских утопает. И стали наши молодцы счастливо жить поживать. Свадебку на всё село и весь лес сыграли, всех жителей позвали, отца Намджуна себе забрали, хватит ему в захудалом домишке страдать, а омегу Кима с недотёпой Хосоком вообще из деревни изгнали, за варварство над Чонгуком бедненьким. Да вот не бедненький он у нас теперь. На шелках спит да устрицы на обед посасывает. Шампанское Дон Периньон потягивает из хрустального бокала, икру красную и чёрную на закуску жуёт. А в любви какой купается, ой, вы бы видели. Альфа с него пылинки сдувает, любит несусветно, с головы до ног исцеловывает. Чонгук тем же отвечает. Любовь у них взаимная, крепкая, сильная, словно сказочная. Волшебная. Самая настоящая. На все времена. И детки у них потом будут, альфочка и омежка, парочку забацают. Семья у них счастливая будет, проживут вместе до глубокой старости, внучат ещё с правнуками нанянчатся. Вот и сказочке конец. А кто читал, тот молодец.