Anything to feel alive

Кавех залпом допил остатки вина и разочарованно потряс пустую бутылку. По ощущениям, ему уже хватит, самое время остановиться. Поэтому он встал и нетвердой походкой спустился вниз за добавкой. Ламбад посмотрел неодобрительно, но отказывать, конечно же, не стал, хоть и знал, что платить Кавеху нечем. Они оба это знали. Кавех хотел взять снова самое дешевое вино, а потом решил: к черту, он заслужил что-то получше кислого пойла. Он ткнул пальцем в одну из самых дорогих бутылок, и Ламбад поджал губы, но дал. Ловко вкрутил штопор и одним движением вынул пробку, протянув потом бутылку Кавеху. Все так же молча. Они в принципе не разговаривали. Все повторялось из раза в раз: Кавех приходил один, занимал у лестницы столик, рядом с которым не было других столов, а значит, и посетителей, заказывал вино — всегда спускался сам, игнорируя официантов, хотя и проклинал лестницу, а потом повторял. Повторял столько раз, сколько успевал, пока Ламбад не посылал кого-нибудь за аль-Хайтамом, чтобы тот пришел и забрал Кавеха домой. Что удивляло, аль-Хайтам всегда приходил. Смотрел еще более неодобрительно, чем Ламбад, не отвечал на пьяное приветствие, не улыбался в ответ на развязную улыбку. Только помогал Кавеху встать и, придерживая за талию — так близко, что без выпитого это было бы невыносимо, — отводил домой и укладывал спать. — Хватит мучить себя, — говорил аль-Хайтам во сне. — Хватит портить себе жизнь. Во сне он в принципе много говорил: больше, чем в реальности. А еще сидел на краю кровати Кавеха и гладил его по волосам, успокаивая, был рядом, не смотрел равнодушным взглядом. Кавеху сон нравился больше реальности. Ведь в реальности он просыпался один на своей огромной кровати с адской головной болью и ощущением пустыни во рту. Иногда боль пульсировала настолько сильно, что встать не получалось, зато ни о чем другом он думать не мог. Тоже хорошо. Просто отлично, если подумать. Но боль не проходила. Тогда Кавех пробовал упасть в работу. Находил себе интересный проект, погружался в него с головой, пытаясь не то что прыгнуть выше головы — взлететь выше солнца. Ради этого готов был трудиться сутками напролет, забывая о сне и еде. В такие моменты аль-Хайтам тоже смотрел на него неодобрительно — это вообще, кажется, было его любимым занятием. Иногда даже пытался поговорить, но что хорошего он мог сказать? Так что Кавех просто отмахивался и работал дальше. Работал, пока оставались силы, работал, пока не падал. Такое тоже бывало. Не так уж часто, но каждый раз — как в первый. Кавех чувствовал, как его ведет, как в голову ударяет кровь, как темнеет перед глазами. Темнота казалась спасением, вот только не длилась долго. В себя приходил он обычно на диване. Один. Хотя, очевидно, не сам он до него добирался, но аль-Хайтам старался свалить побыстрее. Кавех его понимал: сам от себя бы свалил, вот только он заперт в своем теле. От себя никуда не деться. И то, что аль-Хайтама рядом не было, не задевало. Привычно было, что его бросают. Он бы удивился, если бы было иначе. Потом проект заканчивался. Наступал перерыв. Тогда Кавех снова шел в таверну. Иногда он возвращался домой не один. В такие вечера Ламбад смотрел на него с еще большим неодобрением. Но, конечно, ничего не говорил. Кавеху порой казалось, что с ним в принципе не очень хотят разговаривать. Что ж, он это переживет, привык уже. В общей компании, когда они собирались вчетвером, у него была возможность почувствовать себя частью чего-то большего. Но потом они расходились: Тигнари забирал с собой тепло улыбки, Сайно — шутки, пусть и не всегда смешные, аль-Хайтам забирал с собой Кавеха, вот только это было ни хрена не хорошо. Просто им по пути. Просто они живут вместе. Не больше. Дома они расходились по разным комнатам, иногда — молча, чаще всего — поссорившись напоследок. Ссоры вообще были так же привычны, как пожелание спокойной ночи. Хотя, нет. Кавех не помнил, когда в последний раз ему желали спокойной ночи не во сне. Поэтому порой он приводил кого-нибудь домой. Случайные знакомые, люди, которых он видел в первый и последний раз в жизни. С его обычного места было очень удобно наблюдать за посетителями: он всегда садился лицом к лестнице и смотрел, смотрел. Его не интересовали те, кто приходил большими компаниями или парочками, его спасением были одиночки — такие же, как он. Если никто не попадался, все заканчивалось только вином и недовольным взглядом аль-Хайтама. Если везло, все заканчивалось все еще вином и все еще недовольным взглядом аль-Хайтама, вот только домой Кавех приходил сам и скрывался в спальне не один. И ему было все равно, что он громкий, все равно, что стены не такие толстые. Аль-Хайтам в наушниках, он ничего не услышит. Он и без них его не слышал. Ну или ему было глубоко плевать. Кавех его понимал и не винил: ему на себя тоже было глубоко плевать. — Свяжи меня, — сказал он однажды своему очередному случайному знакомому. Даже не мог вспомнить его имени, не понимал, красивый он или нет: лица в полумраке было не рассмотреть. Удобно, представить можно было кого угодно. Тело под руками ощущалось стройным, подтянутым — таким, как Кавеху нравится. Наваливалось сверху, вжимало в постель. — С удовольствием. — Голос звучал тихо, чисто. Не совсем так, как Кавеху нравилось, но сойдет. Не голос же его слушать он собрался. В бедро многообещающе упирался член, и то, что Кавех был способен кого-то возбудить, почему-то успокаивало. Целовался он так, будто от этого зависела его жизнь. Тянул за волосы, шею, впивался ногтями в плечи, царапая кожу, обнимал ногами, вжимая в себя. Тонкая ткань скользнула по запястьям, соединяя их друг с другом, потом — с изголовьем. Кавех выгнулся, дергая руками, но узлы только крепче завязались. Это ничего. Так хорошо. Он не мог ничего изменить в своем прошлом, не контролировал настоящее, не ждал ничего от будущего, так что такого в том, что и в постели с незнакомцем он не будет контролировать ничего? Ввериться кому-то (чему-то): алкоголю, работе, другому человеку — было легко, просто и привычно. Порой он даже чувствовал себя нужным. Он дернул руками еще раз, слишком сильно, резко, ткань скользнула по коже, обжигая и затягиваясь туже. Крепче. Сам он не выберется. — Не дергайся, — снова сказал голос, пальцы впились в подбородок, с силой заставляя открыть рот, в губы впились поцелуем чужие губы. Кавех застонал непонятно от чего: то ли от возбуждения, то ли от такого напора. — Тебе нравится? Кавех не сказал ничего, только промычал неопределенно. — Нравится, — уверенно заявил незнакомец. И Кавеху бы его уверенность, но в своих чувствах он разбирался не очень хорошо. Штаны с него сорвали одним резким движением. Кавех снова дернулся, запястья заныли еще сильнее. Чувствовалось, как в них пульсировала кровь. И это ощущение нельзя было назвать приятным, но мешало оно не слишком и Кавех не стал обращать на это внимание. А вот когда палец с силой вошел внутрь, не обращать внимание стало очень сложно. Было больно, неприятно и почему-то — стыдно. Кавех снова дернулся, стараясь уйти от прикосновения, но его только прижали к кровати за бедро и толкнулись вторым пальцем. — Перестань, — попросил Кавех. — Прекрати. Он старался говорить твердо, вот только получилось очень плохо. — Тебе же нравится, — повторил незнакомец, толкаясь глубже. — Даже если бы я вставил тебе без подготовки, тебе бы понравилось, да? — Нет. — Кавех чуть не всхлипнул, но сдержался. Попытался свести ноги, но случайно только прижал ближе к себе. — Мне не нравится, прекрати, — попросил он. Звучало как мольба. — Когда ты так просишь, я только сильнее хочу тебя трахнуть. Чужое дыхание обжигало ухо, рука сжалась на шее Кавеха, лишая кислорода, слова паникой осели в животе. Он сжался — стало еще больнее. Он не хотел этого, он не мог ничего сделать. Дернул снова руки, только сдирая кожу. — Отпусти меня! — практически крикнул он. — Отвали! — Ты не можешь притащить меня к себе домой, раздеться, вести себя как последняя шлюха, а потом дать заднюю. Рука на шее сжалась еще крепче. Страх стал сильнее. Хотя, впрочем, ничего другого он и не заслужил: ни нежности, ни хорошего отношения, ни того, чтобы его слушали и слышали. Это, в конце концов, привычно. В конце концов, так было всегда. Этот человека так сильно его хочет, но и он исчезнет утром. Пусть неприятно, пусть унизительно и больно, но даже это пройдет и вернутся пустота и одиночество. Как сейчас — тоже паршиво, но лучше, чем обычно. В умении загонять себя в ловушку Кавех взял бы первый приз. Дверь распахнулась так неожиданно, что Кавех вздрогнул и зажмурился от яркого света. — Это что… — Аль-Хайтам — кто же еще это мог быть — задохнулся. В несколько шагов подлетел к кровати и тяжесть чужого тела сразу исчезла. Кавех и не замечал, как тяжело ему было дышать, теперь же вдохнул полной грудью, почему-то срываясь на всхлип. — Ты, блядь, что творишь?! — Это ты что творишь? — Голос аль-Хайтама звучал так привычно и знакомо и впервые он злился не на Кавеха. Хоть какое-то разнообразие в этом доме. Потом он увидит, в каком положении Кавех, и будет злиться, конечно, на него. Но пока что можно было насладиться тем, как аль-Хайтам собрал чужую одежду с пола, безошибочно отделив от вещей Кавеха, вышвырнул в коридор, следом выгнал туда незнакомца и хлопнул дверью. Кавех слышал ругань, слышал грохот, и мог только догадываться, что там происходило. Попытался освободиться, но только больше травмировал запястья. Входная дверь захлопнулась так, что вздрогнул весь дом. Громкие шаги раздавались все ближе. Сейчас все повторится. Аль-Хайтам будет смотреть на него раздраженно, скажет, какой он никчемный — будто Кавех сам не знает, — а потом уйдет в свою комнату и скроется за наушниками. Картина, которую Кавех видел каждый гребаный день. Аль-Хайтам открыл дверь и замер, рассматривая Кавеха. — Если хочешь занять его место, я не против, — не удержался Кавех. — Тебе вообще все равно с кем, да? — Голос аль-Хайтама звучал почему-то непривычно. Не было в нем той злости, которая стала уже родной. И пугающего равнодушия не было тоже. — Если хочешь, могу сказать «нет». В умении закапывать себя Кавеху тоже не было равных. Аль-Хайтам рвано выдохнул и наконец шагнул внутрь. Кавех сжал ноги, будто стараясь прикрыться, вот только без одежды это было бесполезно. Аль-Хайтам присел на край кровати, будто стараясь не прикоснуться случайно, будто ему было противно. Ничего удивительно. Кавеха самого от себя тошнило. Аль-Хайтам дотянулся до изголовья, дернул за узел, Кавех зашипел. — Прости, — сказал аль-Хайтам. Несколько часов назад Кавех отдал бы все, чтобы услышать его извинения, даже не важно, по какому поводу. Сейчас ему стало только хуже. Это он должен был извиняться. Это он во всем виноват. Это он все делает не так, а как надо — не знает. Это он — проблема. — Ты не должен извиняться. Я сам виноват. — Да, — согласился аль-Хайтам, посыпая раны солью, — но я не хотел причинить тебе боль. Но причинил. Причинял каждый божий день, каждый раз, когда не слушал, когда закрывался, когда поворачивался спиной. Так какая разница, что происходило сейчас? Узел ослаб, руки освободились. Кавех поднес их к глазам, стараясь рассматреть стертые запястья. Не так уж страшно, могло быть хуже. Должно было быть хуже. Он осторожно сел на кровати — аль-Хайтам наблюдал за ним, но не уходил, хотя именно этого и можно было ожидать. Хоть раз в жизни Кавех решил сделать то, чего хотел на самом деле. Все равно терять нечего. Аль-Хайтам застал его в таком виде, скорее всего, завтра Кавех найдет свой чемодан за дверью, и больше у него не будет ни шанса. Он подобрал под себя ноги, наклонился и ткнулся губами в губы аль-Хайтама. Поцеловал нежно, скользнул языком, обнял ладонью за шею. Аль-Хайтам, ожидаемо, не ответил. Кавех перестал пытаться через несколько долгих, мучительных секунд. И снова ожидаемо. Кавеха уже тошнило от того, что он постоянно оказывался прав. — Я завтра соберу вещи и съеду, — сказал он, вставая с кровати. Аль-Хайтам поймал его за запястье, Кавех зашипел, вздрогнув всем телом, но пальцы не разжались. — Тебе все равно с кем? — спросил аль-Хайтам еще раз. — Я же ответил. — Кавех стоял к нему спиной, глядя через открытую дверь в залитую теплым светом гостиную. Он даже будет скучать по этому дому. Не потому, что жить здесь было удобно, несмотря на аль-Хайтама, а потому, что это было единственное место, которое он вспоминал, когда думал о доме. — Не ответил, — тихо произнес аль-Хайтам. — Что ты хочешь услышать? — Правду. Кавех столько всего мог бы сказать. Как ненавидит себя, как хочет быть с аль-Хайтамом и из-за этого ненавидит себя еще сильнее, как не может найти места, потому что кажется себе лишним везде. Как лишний винтик, из-за которого ломался весь механизм. Без которого всем было бы лучше. Он столько всего мог бы сказать, если бы нашел смелость и достаточно слов. — Нет, — только и выдавил он, все еще рассматривая гостиную. Диван, на котором они иногда сидели вместе, стол, за которым порой пили вино, ели или играли в карты вдвоем или с гостями. А потом он все портил. — Что нет? — уточнил аль-Хайтам. Да он издевался. Кавех никогда не считал себя хоть сколько-то спокойным или терпеливым человеком, его эмоции всегда были яркими, сильными, но все-таки лишь аль-Хайтам мог вывести его из себя за доли секунды. — Ты слишком тупой для великого мудреца, — огрызнулся Кавех. — Нет, блядь, мне не все равно с кем, мне вообще на многое не все равно, ты бы охренел, если бы узнал, как сильно я хочу, чтобы это… ты… — Я что? — Аль-Хайтам держал за запястье слабо, можно было вырваться и уйти, но Кавех не то что шевелиться не мог, дышал с трудом. То ли от того, что он все еще стоял совершенно голый перед аль-Хайтамом и боялся обернуться и посмотреть на него, то ли от пережитого стресса, то ли от не выветрившегося еще алкоголя. — Чтобы это был ты, — закончил Кавех и повторил: — Я всегда хотел, чтобы это был ты. Если бы это был аль-Хайтам, Кавеху было бы все равно, если бы его связали по рукам и ногам и трахнули без смазки, если бы он сжал ладонь на шее так, что Кавех больше никогда не смог бы вздохнуть, если бы это был аль-Хайтам, он бы не испугался, почувствовал бы облегчение, доверился бы полностью и с радостью вознесся к самым звездам или рухнул в бездну. — Кавех, — позвал аль-Хайтам. — Посмотри на меня. — Тебе, блядь, доставляет удовольствие меня мучить? Кавех почувствовал, что его тянут, и сделал шаг назад, развернулся, глядя куда угодно, но не аль-Хайтаму в глаза. Тот перехватил руку поудобнее и прижался губами к раздраженной коже. И в этом прикосновении было чувств больше, чем можно было выразить словами. Кавех задохнулся. Ком в горле стал болезненным. Пальцы на шее так не лишали дыхания, как то, что аль-Хайтам с трепетом и невероятной нежностью касался его запястья. — Я не хочу тебя мучить, — сказал аль-Хайтам и прижал его ладонь к своей щеке. — И еще больше я хочу, чтобы ты перестал мучить себя. — А ты заставь, — хрипло огрызнулся Кавех по привычке. — Я не хочу заставлять. — А чего тогда, блин, ты хочешь? — Голос Кавеха звучал жалко, но ему уже было плевать. — Быть с тобой, — просто сказал аль-Хайтам. — Я тебе не верю. Докажи. Аль-Хайтам потянул на себя, взявшись за предплечье, другой рукой обнял за шею и издевательски быстро коснулся губ губами и сразу отстранился. — Слабое доказательство. — Кавех попытался улыбнуться, но вышло плохо. — Так и знал, что ученый из тебя так себе. — Иди в бездну. — Скучать будешь. — Не буду, — ответил аль-Хайтам, и Кавех попытался вырваться и уйти уже наконец, он больше этого не выдержит, с него хватит, нельзя дарить надежду, а потом топтаться по ней каблуками. — Я пойду за тобой, — закончил аль-Хайтам и потянул, усаживая к себе на колени. Кавех хотел сделать так много: спросить еще как минимум сто раз, не пошутил ли аль-Хайтам, уточнить, не противно ли ему после всего, что он видел, поцеловать его, целовать так долго, чтобы он не мог не ответить, обнимать и прижиматься всем телом, раздеть его и затащить под одеяло и снова поцеловать, целовать до самого утра и даже дольше. Все, на что его хватило, обвить руками плечи и уткнуться носом в шею, зажмурившись изо всех сил. Аль-Хайтам гладит его по спине, водил пальцами по выпирающим позвонкам, прижимал к себе осторожно. И впервые за долгое время ему было хорошо, и впервые за целую вечность он подумал, что если и это сон, он просто не выдержит реальность, когда проснется. — У меня есть условия, — сказал аль-Хайтам, прижимаясь щекой к виску. — Кто бы сомневался, — пробормотал Кавех. — Ты не будешь больше никого сюда приводить. Кавех покивал, это будет не так сложно на самом деле. — И будешь меньше пить, я устал оплачивать твои счета. — Я думал, Ламбад меня в знак благодарности угощает. — Его благодарность кончилась пару лет назад. Кавех не удержался и фыркнул. — Надо перестроить ему и первый этаж. — И еще ты будешь говорить, когда тебя что-то беспокоит. Это будет самое сложное. Кавеха никогда не слушали, он отвык пытаться что-то объяснить. — Обещай, — с нажимом попросил аль-Хайтам. Кавех выпрямился, все еще сидя на его коленях, и кивнул так, чтобы тот видел. — Прямо сейчас меня беспокоит то, что я сижу весь голый, а ты — весь одетый, — заявил он. Аль-Хайтам закатил глаза и, кажется, самую малость улыбнулся. Встал, удерживая Кавеха под бедрами, и осторожно уложил на кровать. — Спокойной ночи, — сказал аль-Хайтам, как сотни раз говорил во снах. Развернулся и пошел к выходу из комнаты. — Аль-Хайтам, — позвал Кавех, глядя на удаляющуюся спину. — Останься сегодня со мной? Аль-Хайтам повернулся лицом и сделал шаг к нему.