geh

tokio hotel — geh

uma2rman — проститься

cmh, мукка — паранойя

В голове, будто окно открыли, сквозняк. Так пусто, но гнев ощущается сполна, так что кажется перед глазами пелена стоит. Даня смутно помнит, как написал Коле Лиде, что скоро приедет, прося не сообщать остальным, но встретить его на входе. Не помнит, как вызвал такси и вылетел на улицу чуть ли не в домашнем, как с горящим взглядом запрыгнул в машину и сбивчиво приказал таксисту гнать, что есть мочи, а по прибытии пулей выскочил и помчался к нужному зданию. Перед черным входом приходится немного подождать. Даня топчется на месте, кроссами пиная какой-то мелкий камень туда-сюда. Время тянется неимоверно долго, хотя телефон показывает, что прошло всего пару минут после колиного «ок, ща подойду». Он уже думает закурить, прикидывая, сколько сигарет сможет выкурить, пока Лида пробирается к нему по запутанным коридорам, как дверь все же открывается, а из нее выходит явно уже выпивший Ромадов. — О, здарова, — Коля задорно улыбается и тянет руку. В нем как будто что-то поменялось, но, скорее всего, просто кажется или шмотки эти его не видел, не суть важно. — Решил типа сюрприз сделать? Даня кивает и жмет протянутую ладонь, с удивлением понимая, что она гораздо теплее собственной. Видимо он замерз, пока ждал и даже не заметил этого. — Вроде того. — А, ну мы всегда тебе рады, братан. — Коля хлопает его по плечу, на что Дане остается лишь вновь кивнуть и просто следовать за ним. — Мы тут уже егерь открыли, еще пиваса много, отдохнем по полной! — тот сразу тащит его куда-то вглубь, ближе к гримеркам, параллельно что-то рассказывая, но Кашин слушает его в пол-уха, иногда поддакивая. Реальность ускользает из рук, ее не удается поймать, даже сфокусировав взгляд на ближайших предметах, все как в ебаную метель — перед глазами мошки, невидимые, но вполне осязаемые, покалывают кожу, точно пытаются забраться внутрь. Кажется, что Коля специально блуждает по коридорам бесконечно долго, хотя скорее всего не прошло и минуты. Даня чувствует, как что-то в грудной клетке начинает тревожно шевелиться, колотить со всей силы, лупить так, что в виске неприятно тянет. Спустя пару долгих мгновений он понимает, что это собственное сердце заходится в неистовом стуке. Поток слов обо всем — про выступления, какие-то приколы, бухло и прочее, вдруг стихают. Даня даже успевает напрячься — не оглох ли часом? Он переводит взгляд на друга, который явно был чем-то обеспокоен. Коля тушуется, но все же осторожно начинает: — Слушай, ты же в курсе, что здесь не только все наши, но и… — Знаю. — предугадывая о чем идет речь, отвечает Даня чуть резче, чем нужно, и, замечая чужое смятение, добавляет уже мягче. — Все в порядке. Видно, прямо на физическом уровне, как у Коли спадает внутреннее напряжение. — Ладно, я просто уточнил. Дальше путь проходит гладко, Коля ведет его в одну из просторных гримерок, ссылаясь на то, что там «все пацаны собрались». А у Дани от этих слов в грудной клетке что-то скрестись начинает. В самой комнате шумно и душно. Пахнет алкоголем и никотином, что вынуждает поморщиться. Он и так на нервах, лишний градус бы точно разбушевал все чувства и заставил бы творить еще большую херню, но Даню это не останавливает. А вот чувство, что его стошнит от одного только глотка спирта — да. К нему кто-то подходит, радостно здоровается, спрашивает стандартные вопросы про жизнь и дела. Возможно, им правда интересно получить нормальный ответ, да и многих Даня знает на вполне приятельском уровне, просто этого самого ответа нет. В голове лишь ебанный шум, лица и силуэты расплываются перед глазами, сливаясь в один непонятный образ. А может и вполне понятный, ясный, как белый день, блять, яснее некуда. Он ищет его глазами во всех, вслушивается в суматоху голосов, вертит головой во все стороны, явно привлекая этим внимание, но без толку. Здесь нет. Задерживаться и дальше тут никакого желания совершенно. Делать вид, что он реально пришел сюда повеселиться и проведать всех — смысла ноль, его угрюмая мина, взъерошенные волосы и зрачки по пять рублей говорят сами за себя. Даня направляется к выходу, погруженный в себя, даже не замечая, что за ним увязывается Ромадов. — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Коля, одергивая его за руку прямо около двери. Даня дергается, пару секунд выглядит отрешенно, но потом все же кивает. Ну и видок у него сейчас должно быть. — Ага. Слушай, а кто щас выступает? — произносит сбивчиво, будто от этой информации зависит что-то очень важное. Ни сказать, что Колю вообще ничего не смущает, но допрашивать на пустом месте тоже не сильно хочется. Может Кашин просто не высыпался давно, с кем не бывает. — Да там Серафим доигрывает, потом Илюха идет. Даня задумчиво кивает. — А к сцене как пройти? — Дань, может потом? — звучит не особо убедительно, но Ромадов не сдается, — Там щас ниче интересного, вот через часик пойдем, там приколы всякие будут, а пока с нами посидишь. — Как-то хочется, знаешь… ближе к народу. — мелет какую-то херню на ходу, лишь бы отмазаться, а в мыслях только одно ебучее имя, — Ладно, я тогда сам пойду поищу. Коля на секунду мешкается, пытаясь понять, куда тот так спешит и чем его не устраивает просто сидеть и бухать с остальными, но все же предлагает: — Давай провожу. В коридорах также громко и тесно, все куда-то двигаются, а может это просто данина голова плывет. И откуда тут настолько много народу? Если раньше казалось, что он знает здесь добрую половину, то сейчас все лица по дороге были незнакомыми и моментами пугающими. Озлобленными, хитрыми, будто все уже узнали, будто он разболтал и им, лично, чтобы было обиднее. Его состояние же сейчас было ровно противоположным. Уже такое родное и привычное, оно тревожило окружающих, но с ним было слито в единое целое. В черепе набатом слышны удары сердца, что сливаются с басом из колонок в зале. То ли чудится, то ли пульс реально подстраивается под мелодию. Чем ближе они к сцене, тем четче слух сквозь гам начинает вылавливать подозрительно знакомый ритм, а с ним и голос, что безжалостно забетонировали в подвале памяти. Хуй перепутаешь. В виски волной ударяет крик толпы, когда они подходят совсем близко к сцене. Их никто не увидит, но вот рассмотреть зал и выступающих вполне реально. Коля рядом становится напряженнее, замечая, что Даня даже дышать стал как-то эмоциональнее, да и в целом выглядел каким-то взъерошенным. Звуки смешиваются в один, когда взгляд цепляется к темной фигуре, будто намагниченный, рассматривая, вкушая. Словно жертву перед ее последними секундами жизни. Он хорошо выглядит. Ебучая мечта маленьких девочек и… уже выросших маленьких девочек. Снова в своих огромных шмотках и потертых джинсах, с новыми татуировками, в темных очках, прячущих глаза. Он будто остался совершенно другим и стал таким же, как и был. Носится по сцене, сука, как обычно, светит улыбкой, даже не едкой, кажется, правда искренней. Живет свою жизнь насколько может, не вспоминая прошлое. Даня замирает, а с ним замирает и время. Есть только ебаный голос, что пронзает строчками про кровь-кока-колу-ваниллу и космос. Коля понимает, что предчувствие было нихуя не предчувствием, тут реально что-то не так. «Паранойя» заканчивается с дикими визгами и угасающим минусом. Данина паранойя выходит на новый уровень. Исполнители благодарят зал, направляясь за сцену. Секунда, две, пару минут. Руслан что-то говорит Серафиму, смеется, оборачивается на зал. А потом все же замечает. Он не предпринимает попытки убежать, поговорить или вообще что-либо сделать, он, кажется, предпочитает вообще его заигнорировать. А у Дани в этот момент внутри точно лопается что-то, жаром обдавая голову. Паника. На секунду, словно леща дали, овладевает им с головой, так страшно, жутко и тошно. Но эти чувства действует не отрезвляюще, они будто усиливают маниакальное состояния, подгоняя полностью отключить голову, заливая разум агрессией и злостью. Он подлетает совсем близко, задевая по пути плечом Колю, не важно, просто замахивается, сильно ударяя по лицу. Баленсиаги отлетают куда-то в сторону с характерным звуком. — Ты, блять, совсем ебу дал? — Руслан только и может, что схватиться за скулу, ошарашено приоткрыв рот. Как же его этот испуганный вид будоражит все внутри. Но Даня не останавливается, молча прижимает его к стенке, и наносит удар под дых, вымещая всю злость, потом еще один, кулаком вновь проезжается по скуле. С губы начинает струиться кровь, пачкая кулаки. Каждый удар попадает Дане прямо в душу. Он упивается ими, не в силах остановиться. Ему нравится вымещать эмоции, нравится трогать Руслана. Он наконец-то прикасается к нему, чувствует тепло его тела. Как же этого не хватало. Их вроде сразу пытаются разнять, но выходит, откровенно говоря, плохо. Даня слишком неуправляемый, Руслан, видимо, еще не до конца понял что происходит, раз отпор сначала и не пытался дать. Только через какое-то время, придя в себя, блокирует очередной удар и кулаком прописывает четко по лицу. В носу начинает сильно щипать, а на губах растекается металлический привкус. Даня на автомате вновь замахивается, а потом ловит взгляд карих глаз, что так выделяются на фоне окровавленного лица и заглядывают куда-то за душу, глубже, и просто замирает. Его тут же хватают и тащат куда-то в сторону, что-то говорят, но он тупо не слышит. Рты открываются, губы шевелятся, но он будто во сне, в ебаном кошмаре, где он не может проснуться, хотя ужас щекочет все внутренности, а вдобавок еще мозг не хочет воспроизводить аудиодорожку, показывая тупое немое кино. Мысли же наоборот роятся в голове, он не слышит их, но ощущает, чуть ли не физически. Звук появляется слишком неожиданно и громко, его хочется замутить на подольше, потому что голоса вокруг какие-то острые, слишком взволнованные. Слова не звучат, все мешается в одну массу, лишь бормотание Коли под ухо отчего-то выделяется. Ромадов вместе с подоспевшим Максимом Стинтом держит его под руки, уводя в какую-то очередную однотипную гримерку. Силы будто покидают тело, если мгновение назад он был способен разрушить здесь все, то сейчас волочить ноги по полу казалось непосильной задачей. Перед глазами силуэтом летает Руслан с опустошенным взглядом, что осел около стены с окровавленным лицом, и Серафим Мукка, что тут же подлетел к другу. В голове что-то переключается лишь когда его силой усаживают на какой-то диван, а Коля сует ему в нос вату, чтобы остановить кровь. — Братан, ты как? — аккуратно спрашивает Максим. Не сказать, что ему поддатому прям в кайф сейчас возиться с Даней, вместо приколов с друзьями, но пройти мимо все равно не смог бы, тем более видя обеспокоенное состояние Коли. Они друзья как-никак, надо помогать. — Водички принести? Даня лишь неопределенно кивает, морщась от тихого писка в голове. Голос Максима все еще витает в голове эхом. На глаза попадается полупустая бутылка водки, что одиноко стоит на столике рядом. Вот сейчас это будет верным решением. — Дань, можт не стоит? — с опаской спрашивает Ромадов, на что получает лишь очередное непонятное качание головой. Алкоголь по горлу бьет не щадя, словно когтями глотку разрывают, но зато боль в носу ослабевает. Даня делает всего пару глотков, но бутылку на место не ставит. Он будто рыба на суше — дышать трудно, мир кажется слишком большим и открытым, все расплывается и гудит. Слышат ли рыбы этот гул? Он окидывает взглядом комнату, мебель, людей… — Ты покрасился. — с удивлением сипит Кашин даже не вопросительно. Так вот что смущало его в Коле сегодня еще при первой встрече. Друг сменил цвет волос на совсем светлый, такой, что точно заметишь, он явно отличается от его натурального цвета, да и выглядел Коля с ним как-то иначе — свежее и лучезарнее, что ли. — Что? Да, давно уже… — Прикольно. — Спасибо? — Коля явно не понимает ход его мыслей, но понять, правда, пытается. Но тут ему даже сам Даня не помощник. Мысли наперегонки соревнуются — мамины слова в глубоком детстве, спортики после концерта в Уфе и теплая ладонь, воспоминания со школы, драки, трудности с деньгами, подвал, первые биты для треков, звуки Питера, когда он только переезжал, минус «мемов», собственные строчки из какого-то трека в стол, табачный дым среди ночи и разговоры до утра, голос… что впервые робко произнес такие важные и ценные слова, признался в чувствах, доверил ему все. Что полгода каждое утро рассказывал о планах на день, а вечером встречал и грел словами благодарности и ласки. Забавно, но тогда казалось все было хорошо. А еще Даня вспоминает ту жгучую ревность и ненависть к себе. Как не мог спать и дышать, в какой-то момент, потому что понять не значит осознать и принять. Первые ссоры, недопонимания и его собственный уход. Он помнит, как последний раз хлопнула дверь, полгода пустоты, а потом новый хлопок дверью, потому что не сдержался. Потому что без него уже не получалось. Получалось лишь убеждать себя, что все в порядке, этим самым и разрушая себя. Наверное, давно пора выкинуть все эти дурные мысли, сходить к психиатру, начать терапию, отнести на помойку мешок с чувствами, — которых вообще-то нет, это лишь мусор, а его надо выбрасывать. Не портить жизнь ни себе, ни другим. Но что-то держит, не давая сделать шаг к ясному будущему. Новый эпизод — новая встреча. Если это зависимость, то ему точно нужна чья-то помощь и наркологичка, выходов нет. Только вот никто не видит его проблемы, никто за руку не отведет в нужное место. А руку, что так давно держал протянутой Руслан, он всегда слишком боялся брать. Внутреннее осуждение когда-нибудь его сожрет. В образовавшейся тишине хорошо слышны голоса за стенкой, диалоги до конца не понятны, но какие-то фразы без контекста вырвать получается. Пустую черепушку теперь заполняют безликие слова и крепкий алкоголь. Среди этой суеты Даня не сразу обращает внимание, что дверь кто-то открыл, а Коля с Максом неожиданно встрепенулись. — Порядок, пацаны, — поднимает руки Руслан, да и вид его оставляет желать лучшего, навряд ли он на Кашина сейчас с кулаками бы бросился. Или они наоборот испугались, что тот опять по щам получит. Руслан кивает на дверь, как бы намекая им выйти, и переводит взгляд на Даню, что все еще не отлипал от водки. — Поговорить надо. Друзья все же покидают комнату, хотя Коля, очевидно, таким раскладом обеспокоен, да и Стинт косится с недоверием, напоследок чуть наклоняясь к Руслану и кидая, что если что, они будут в коридоре. Тот кивает, закрывая за ними дверь, и со вздохом опирается о стену напротив Дани, что прячет взгляд, неловко теребя край худи. От агрессивного великана не осталось и следа, сейчас он выглядел даже немного разбито, но Руслан-то знает, что это лишь мнимое ощущение. — Ты хули приперся? — спрашивает, наконец, Тушенцов, не в силах наблюдать за этим немым спектаклем. — А ты будто не знаешь, — фыркает Даня, поднимая взгляд, в котором все также читаются языки пламени. Не прогадал, лишь внешнее спокойствие. — Что я знать должен? — Руслана так бесит эта детская наивность на то, что он мысли умеет читать. — Что у тебя в очередной раз обострение? То в чс кидаешь, просто потому что, то орешь ни с того ни с сего, то делаешь вид, что мы не знакомы вовсе, а теперь, блять, пиздиловку решил устроить? Да блять! — А еще бесит водка, которую Кашин продолжает заливать в себя с горла, поэтому Тушенцов не выдерживает, вырывает ее из рук, откидывая куда-то в угол. Бутылка звякает и разливается. — Что на этот раз, Дань? Диарея? Геморрой? С каждым словом в голубых глазах что-то меняется. Неужели проскальзывает понимание? Бред. — Это с тобой, что не так? Нахуй спустя столько лет вкидывать инфу про личную жизнь, тем более даже мне не сказав?! — Даня пинает носком кроссовка ножку стола, от чего тот слегка отъезжает. Руслан чуть челюсть не роняет. — Че? — Хуй через плечо, — огрызается и жалеет, что курить в здании нельзя, а электронку как на зло забыл, сейчас самое то было бы, — Там в крупном паблике новость выпустили, что мы раньше встречались и хуе-мое, написано, что инфа от проверенных источников, твоя недавняя фотка прикреплена. — Дань ты совсем ебантяй? Ты думаешь, я бы слил нас какому-то проходному паблосу? Нахуя мне эти проблемы? Ты, блять, не знаешь, что такое желтая пресса или в глаза ебешься совсем? Какие вообще, блять, сливы? Абсурдность происходящего приобретает какую-то наивысшую степень, а Руслан задумывается, давно ли Кашин ходил к своему психиатру, потому что поведение выглядит как явный эпизод. — То есть ты утверждаешь, что не причастен? — Нет, конечно, что за бред, блять… Руслан прячет лицо в ладонях. Ощущение, что на него наступили ногой. Плотно надавив пяткой на голову, что та разломилась на крупные осколки, носком хорошенько размазав органы по серому асфальту. Раздавленное ощущение полного бессилия. Словно тело совершенно плоское, да и не тело вовсе. Так, двухмерная картинка, ненужный рекламный листик, что валяется под ногами в переходе и об него все грязь топчат. Как же заебал его этот цирк. Так хочется просто вернуться в беззаботное «тогда», когда не было мозгоебли и недо… отношений? дружбы? вражды? Да хуй его знает. Просто не было этой ебаной приставки «недо». Были громкие совместные выступления, вайбовые посиделки всю ночь и пачка сигарет одна на двоих. Сейчас у них на двоих лишь одна бесконечная созависимость. — У меня от тебя сердце горит, блять. — выдыхает Руслан мысли вслух, устало глядя на Даню. — Сорян, огнетушителя тут нет. Уебать бы ему хорошенько. Ах, да… — Как же ты заебал отшучиваться. — Сил моих нет. Завали и свали. Хватит придумывать поводы приехать, разнести мою жизнь, а потом съебать с моим же трепещущим сердцем в руках, бросив его на полпути к своему дому. — Какие шутки? Я на полном серьезе. — Даня в эмоциях совсем не меняется, ядом брызжет, а лицо такое спокойное, знакомое, будто и не прошло времени овердохуя. Родной типа. Бесит похуже вечерних тиков без перерыва. — Хм, ну раз ты такой серьезный и взрослый, хули бегаешь? Туда-сюда, мы, нахуй, пятилетки? — Ни от кого я не бегаю. — если бы этот разговор был в формате переписки, то Руслан бы лишь отправил двоеточие и кучу скобочек — этот смайлик просто идеально сейчас описал бы его эмоции. Лаконично и иронично. Но они не в электронной паутине, хотя запутались знатно. — Ну вот опять. — Да что? Даня то ли не издевается, то ли реально не понимает, однако оба варианта тупые до невозможности. Как же хотелось бы просто, блять, поговорить. Без всех этих колкостей и огрызаний, не разрывать друг друга в клочья, не пить кровь, медленно наблюдая, как оба бледнеют с каждой секундой. Просто поговорить за сигареткой где-то на балконе, живо обсуждая общие проблемы, а не вгрызаться в уже мертвое мясо конфликта, терзая друг друга с каждым разом сильнее. Но нет, это слишком просто. Невозможная хуйня, которая, по-видимому, не кончится никогда. Уже, если честно, сил нет не то, что на разборки, их уже не хватает даже просто, чтоб стоять. Руслан хватает первый попавшийся стул, падая на него, но легче не становится. Даже наоборот, ребра начинают ныть, напоминая о недавних побоях. Опора под собой не дает никакой надежды на крепкое, уверенное завтра и не пропитое сегодня. — Нахер ты приперся тогда, опять от скуки или просто по приколу мне по ебалу дал? Решил, что мало того, что оно у меня кривое, так его еще надо разукрасить? Даня кривится, поправляя вату в носу, и едко выплевывает: — Завали ебало. — Правда глаза режет? — Руслан не может сдержать ухмылку, зная, как резко Кашин обычно реагирует на подобные провокации. — Ты хуйню мелешь, как всегда. — а голос-то явно начинает выдавать эмоции недовольства и горечи. — Трус ебанный. — Да ты такой же! Руслан замолкает, шумно выдыхая, и говорит уже тише, серьезнее: — Я, по крайней мере, могу спокойно говорить о своих чувствах. — Достижение жизни, поздравляю. — язвит, а в глаза не смотрит, Даня каждый раз так делает, раздражая этим неимоверно. На эмоции выводит, сука, но даже видеть этого не хочет. Иногда, блять, так сложно распознать его планы, что в башке рыжей творится, какие выкидоны он еще замутит или просто, молча встанет, и уйдет сейчас. За время, что они знакомы Руслан так до конца и не научился читать его импульсы. Какие-то предпосылки соответствующие тому или иному состоянию — выучил наизусть, но вот что конкретно Даня выкинет в этот раз остается загадкой даже для него самого. — Чего ты вообще добиваешься? — Уже просто интересно, чем это вообще все закончится. — пожимает плечами Даня, словно действительно и сам уже потерялся в цели своего пребывания здесь. — Пф, видимо, ничем, раз тебе реально похуй. За стеной слышатся громкие крики, видимо, Илья, наконец, вышел на сцену, а зрители взорвались овациями. А ведь начало этого дня предвещало, что он пройдет спокойно и впечатляюще. Действительно, впечатляюще, блять, очень. — Интересно ты за меня все решил. — Даня даже брови поднимает. — Ну а какие еще варианты, блять. Ты нихуя не говоришь, ты только, сука, молчишь и стебешься. — в кармане чувствуется вибрация телефона, скорее всего пацаны волнуются все ли нормально, но ему сейчас как никогда плевать на кого бы то ни было. — И ты не от меня бегаешь, а за мной от своих чувств. Я совершенно не понимаю, зачем ты с собой это делаешь. Будь добр, разберись сначала с собой, а потом уже еби мозг по делу. И вот тут Даня, наконец, замолкает, поднимая глаза на Руслана и встречаясь с его взглядом. Чувствуется, как в комнате замирает все. Даже возгласы за стеной, кажется, стихают. По полу медленно вышагивает искренность. Та самая, которой каждый раз так сильно не хватало. Она по периметру гладковыбритой комнаты скользит, присаживаясь около Данилы, обнимая и словно растворяясь в нем. В светлых глазах отражается немой страх и сожаление. Проходит пару секунд, и Кашин вновь отводит глаза, начиная исследовать узоры крови на костяшках рук. Руслан только и может, что поджав губы, раздосадовано кивнуть. Внутри обида и сожаление образовывали, блять, лава-лампу, не смешиваясь, но и не отделяясь друг от друга до конца. А между ними дурацкой тонкой прослойкой алого цвета слоится чувство, которое, если честно и назвать как-то было сложно. Любовь? Да как давно эмоциональное, да уже и физическое насилие, теперь называют любовью? Либо у него какие-то взгляды на мир устарелые, либо это мир окончательно тронулся всем, чем только можно. Сейчас размышлять на тему того, правда это или очередной Данин заскок, просто нету сил. В голове полный ступор, там творится что-то свое, чего мир бы точно не понял. Говорить ничего не хочется, эмоций так много, что ни одной из них не суждено овладеть Русланом полностью. Злость и обида мешаются вместе с удивлением, непониманием, неожиданно отдаваясь быстрым биением сердца, но, в конце концов, он громко выдыхает, кажется, не чувствуя ничего. Пустой взгляд блуждает по чужому лицу, замечая, как оно осунулось за то время, что они не виделись, что появились еще более глубокие следы недосыпа под глазами и острые скулы. Кажется, даже нос, одна ноздря которого была заткнута ватой, выглядел меньше. Сердце невольно сжимается, замечая почти невидимую слезу, что скатывается по щеке, тут же исчезая, будто ее и не было. В полом подсознании мысли медленно начинают наслаиваться одна на другую, Руслан мотает головой, пытаясь откинуть их от себя, но выходит плохо. — Я по носу не хотел, сорян, — все же находит силы и шепчет Руслан сиплым, хоть и с дрожью, но достаточно спокойным голосом. — Случайно вышло, не знал, как тебя еще успокоить. Ты полный идиот, Руслан, раз оправдываешься перед человеком, который первый же и начал драку. Даня отмахивается, чувствуя себя сейчас максимально неловко, хочет спрятать взгляд, но он на секунду цепляется за синяк на чужой скуле. Даже не успев подумать, тянется рукой к подбородку и аккуратно поворачивает голову Руслана в свою сторону. Мелькают воспоминания, как когда-то, несколько лет назад, он обрабатывал каждую русину рану, гладил каждый синяк, что по неосторожности расцветал на коленках, так глупо и по-ребячески. Тогда все, наверно, было таким — дурацким, совсем наивным. Не причиняющим боль. — Сильно плохо? — Прилично. Возникает мимолетное чувство, что они году так в восемнадцатом. — Блять… — выдыхает Руслан то ли от сожаления, то ли от неожиданности, потому что Даня решает, что если сегодня и безбашенный день, то до конца. Робко наклоняется ближе и оставляет несколько кратких поцелуев на синеющей коже. В карих глазах плещется что-то за гранью понимания, разрастается, заполняя собой все пространство. Кажется, Даня начинает дышать этим неизвестным чувством. Руслан напирает, прижимаясь губами к губам, целует жадно, у Дани неожиданно в сердце хрустеть и ныть начинает, будто предчувствуя что-то. Он цепляется татуированной рукой за чужую шею, зарывается в короткие волосы, чувствует под подушечками пальцев мурашки. Как же, оказывается, хотелось ласки, прикосновений и просто эти губы. Даня все касания и движения в памяти на отдельную пленку записывает, впитывает и проживает на полную. Руслан бархатный, и на ощупь, и в душе. И отрываться от него максимально тягостно, грудь ходуном ходит, слишком тяжело надышаться воздухом после того, как дышал кем-то другим, более живительным. Они на какое-то время просто замирают, прижимаясь лбом ко лбу, мгновение растягивается в какую-то неизмеримую единицу, поглощая в себя. Но ничто не длится вечно. Руслан отстраняется первым. — А теперь, — он сжимает челюсти, так что желваки ходить начинают, — Уходи. Даня замирает, словно не разобрал, что ему сказали. Хмурится, глазами бегая по полу, не моргая совсем. Выглядит так брошено и жалко, еще чуть-чуть и желание просто прижать его к себе возьмет верх… — Уходи. — повторяет Тушенцов, кажется, еще тише, чем в прошлый раз, несмотря на рвущиеся одна за одной струны души, что больно впиваются металлическими прутьями куда-то в легкие. — Руслан. — звучит отрешенно, словно и не знакомым столько лет голосом. — Просто уходи. — вздыхает Руслан, вглядываясь напоследок в чужое лицо, — С башкой своей разберись для начала, а потом приезжай. — устало, но в голосе читаются отголоски раздражения. — И перед Колей извинись, на нем лица не было все это время, блять. — Русь… — голос почти сливается с шумом с коридора — там вновь бушующая толпа бурлит энергией, разливаясь громкими словами треков, а здесь у Дани просто не находится сил произнести одно лишь имя громче. Тот не отвечает, поднимая голову к потолку — то ли успокаивается, чтобы не агрессировать, то ли проморгаться хочет, а может просто не желает больше видеть Кашина. — Я люблю тебя. — Даня не уверен, звучит ли это в его мыслях или он реально выдыхает эти слова все же признаваясь. Руслан активно мотает головой, будто не соглашаясь принять услышанное. Сердце с ума сходит, тянет ближе, бежит вдогонку, умоляя не упускать, рыдая навзрыд, лишь бы он не отталкивал, не прогонял, но Руслан все равно слушает разум. Старается. — Это нужно было говорить не сейчас, не пытайся меня таким образом удержать. — Я люблю тебя, — повторяет Даня, будто не слыша его. Кажется, вот-вот и утихшая маниакалка вернется с новой силой. — Я люблю тебя. Я. тебя. люблю. Разве не это ты хотел услышать от меня все это время? Я, блять, люблю тебя. Люблю. Слышишь меня? Я тебя люблю, и говорю об этом тебе. Хочешь другим пойду расскажу? Сторис запишу, видос или стрим проведу. Ты же этого хотел, что теперь не так? — А ты думаешь, после всего случившегося я должен верить тебе? — он, наконец, осмеливается посмотреть на Даню, тут же жалея об этом. Видно, как его легонько трясет, глаза — и до этого так уставшие до невозможности — покраснели. И один черт знает, как Руслану хватает сил не послать все к херам, очередной раз наплевав на гордость, просто притянув его к себе, и не отпускать. Не этот случай, хватит. — Но ты же веришь. — шепчет, а Руслан больно сжимает кулаки, сердясь, как же Даня его читает. — Ты буквально пятнадцать минут назад был уверен, что я что-то там слил кому-то, ты меня отпиздил из-за этого, а теперь просишь какую-то веру? Даня молчит. Ему нечего сказать, он и так знает, что в очередной раз проебался. — Уходи, — произносит Руслан почти ровно, лишь на долю секунды слышно, как голос все же срывается. Внутри все рвется от ничтожности ситуации, от своего бессилия и тупых эмоций, что вообще-то топят его в себе. Руслан верит, несмотря на все, он знает, что данины чувства реальны. Не зря он каждый раз возвращается, всегда ищет повод, чтобы встретиться, так отчаянно пытается, вопреки своим же принципам, быть ближе. Он верит, потому что сам отчасти такой же. Но сейчас он просто не может позволить ему остаться. Даня задерживает долгий взгляд на нем, не в силах произнести ни слова. Рассматривает, будто пытаясь запомнить каждую черточку, и кивает, поднимаясь с дивана, уже не предпринимая никаких попыток переубедить. Последний раз смотрит в глаза и уходит. Дверь за ним закрывается с тихим хлопком, а Руслан чувствует, как из левого глаза невольно скатывается слеза. В грудной клетке скребется так и не произнесенное слово «останься».

Bleib.