Связующее звено

      — Шаст, спишь? — нетерпеливый шёпот прорывается сквозь сонную дымку.       В их первые месяцы вместе этот вопрос был совсем тихий, шелестом по коже. А теперь Арсений над ним нависает, щекоча шею прядками волос, и не оставляет возможности его проигнорировать. Шаст приоткрывает глаза, натыкается на скачущие в темноте блики и снова закрывает.       — Сплю.       Арсений укладывается ему на грудь, и его дыхание по ключицам проходится, как по рубелю, но вместо коротких стрекочущих звуков: «моё-моё-моё». Шаст прижимает его к себе, зная, что его пока неозвученный порыв это всё равно не остановит.       Арс в объятиях ворочается и выдыхает, опаляя подбородок:       — Давай вниз проберёмся и узнаем, у кого какие игры.       Антон надеется, что это просто шутка, но Арсений нетерпеливо по его груди водит подушечками пальцев, ожидая ответ.       — Это не по правилам, — лениво отнекивается Шаст.       Он наклоняет голову и открывает глаза — локоны Арсения сбрызнуты серебристым лунным светом, и им же подчёркнута его морщинка на переносице. Ответом недоволен.       — А обсчитывать тебя на один балл — по правилам?       — Не сидел бы в твиттере, вообще бы не узнал, что Матвиенко где-то там балл не додал.       В сумерках комнаты перед ним вспыхивают дурацкие арсовы ретвиты и цитаты, изобилирующие восклицательными знаками и скобками. «Чтобы не вызывать подозрений», — так он говорит. «Чтобы подозревал весь твиттер», — так Шаст его слышит.       — Оставь этот балл Серёже как компенсацию.       Лицо Матвиенко перед Антоном вспыхивает лишь на секунду. Смесь эмоций на его лице в моменте показалась нечитаемой, и уверен он лишь в одном: прежде, чем дверь номера захлопнулась, Серёжа прожил целую жизнь. Маленькую, но очень травматичную.       — Ага, а то он твою голую задницу до этого не видел, — обиженно фыркает Арсений, пытаясь отстраниться.       Шаст не даёт ему выпутаться из объятий, сильнее прижимая к себе. Только сползает чуть ниже и оставляет на арсовом виске поцелуй:       — А за твою голую задницу компенсация не полагается?       — Вот ты пиздун, — ворчит Арсений, предпринимая ещё одну попытку из объятий вырваться, на этот раз успешную. — Тогда и Стасу пересадку волос оплати.       У Арса от недовольства скулы проступают ярче, и лунный свет по ним по касательной мажет. Интересно, если подобраться и их поцеловать, перестанет бухтеть? Арсений его короткий взгляд ловит и отворачивается, ворчать не переставая.       — И вообще, я тогда один пойду, — пыхтит мужчина, принимаясь натягивать носки с такой силой, что Шаст слышит, как те трещат. — Мне козлы в сообщники не нужны.       Антон выныривает из-под одеяла, и его обдаёт холодным воздухом. Он подползает к Арсу и тоже попадает в островок лунного света — кожа вспыхивает белым, и Шасту кажется — она серебрится. Он подушечками пальцев касается арсовых вихров, очерчивает шейные позвонки, потом спускается ниже. Кадык у Арса ходит вверх-вниз, а изо рта вырывается короткое «о». Но стоит Шасту добраться до поясницы, как Арсений плечами передёргивает и с кровати поднимается.       Шаст коротко выдыхает, принимая свою судьбу, и тянется к худи. Арсений в него стреляет коротким победоносным взглядом и принимается шнуровать кеды. Антон ощупывает карман худи, чтобы убедиться, что его содержимое на месте. Проверив, воровато оглядывается, но шнурки Арсу явно интереснее, чем то, почему Шаст пальпирует свою одежду.       Когда Арсений выпрямляется, он размашистыми движениями разминает плечевые суставы — вверх-вниз, вправо-влево. Майка задирается, оголяя торс, а завязка на брюках болтается, притягивая взгляд к бёдрам. Внешняя сторона бедра, внутренняя сторона бедра, пах. Именно в такой последовательности этот треугольник нужно целовать.       — Готов?       Взгляд у Арса как будто в темноте выцвел, и голубой в нём почти не угадывается. Арсений пятерню в волосы запускает, но чёлка всё равно упрямо на глаза падает. Антон каждое его движение ловит: «Люблю. И вот это люблю. И вот это тоже». Но вслух ничего не говорит, только кивает на дверь, «пошли, мол».       Они выскальзывают из комнаты тихо, как два сообщника на деле. Они вечно и есть два сообщника — прячутся по комнатам, номерам и лестничным клеткам. И эта ночь всего лишь передышка перед часами и днями, когда они снова будут прятаться от бесконечного числа свидетелей, следящих за ними из-за объективов камер.       Но этот ночной дом только их. И даже если двери всех комнат прямо сейчас распахнутся, им никто ничего не скажет — Шаст уверен. Раньше не был уверен, но после диминого: «Ты, правда, думаешь, что это для команды не очевидно?», уверен.       Ковёр их шаги по лестнице глушит, и Антон лениво размышляет, есть ли здесь призраки. И если есть, как они к идее однополых отношений относятся? Не будут ли ему в кошмарах приходить, если он сейчас кончиками пальцев арсовы вихры заденет?       Но ни один призрак им на лестнице не встречается. Если и наблюдает, то из своего тайного укрытия не выходит, не рискуя на их пути вставать. Шаст бы и сам на пути Арса не рискнул вставать.       Гостиная встречает их сумерками, в которых лунный свет выхватывает детали: выставленные камеры, меловая доска, на которой Серёжа нарисовал то ли лягушку, то ли собаку, и блестящая чистотой поверхность стола.       — Блин, здесь же все бумаги продюсерские валялись, — раздражённо шипит Арсений, ныряя под стол, будто они могут там оказаться. — Уходили спать, они тут ещё были.       Арсений прыгает к креслам, мечется к тумбочкам и снова ныряет под стол. С каждым перемещением его прядки взметаются вверх-вниз, и лунный свет по ним проходится белыми зайчиками, то и дело утопая в волнах. И Шаст в них тоже утопает.       Антон делает шаг ближе, и Арсений застывает, вскидывая на него глаза.       Шаст дорисовывает, что вокруг них вдруг поднимается ворох из листов сценария. Они вылетают из-под стола, из тумбочки и падают с потолка, а потом вдруг… застывают. Только чуть покачиваются в воздухе, будто подвешены на тонкой леске.       И в этом застывшем моменте Антон Арса к себе притягивает, заключая в объятья. Сердце у Арсения стучит часто: «тук-тук-тук», и он в этом звуке слышит завлекающее «угадал-угадал-угадал?».       — Верю, — шепчет Шаст, оставляя поцелуй на виске. — А теперь рассказывай, зачем на самом деле сюда привёл.       Если бы Арсению понадобились бумаги, он бы стащил их, как только увидел. Не стал бы дожидаться ночи, утащил бы прямо из-под носа у всех, потому что «самое очевидное всегда случается у всех на глазах, Шаст».       Арсений в его объятиях возится и поднимает голову. Он может дотянуться до него губами, просто подавшись вперёд, но вместо этого поднимается на цыпочки. Арс в его руках чуть качается, и Антон его крепче к себе прижимает.       Когда губы Арса его собственных касаются, листы вокруг взметаются вверх и тут же падают вниз. В мельтешащем белом свете Шаст всего секунду видит голубые огоньки арсовых глаз, прежде чем тот отстраняется.       Арс кончиками пальцев его ладони касается и просит: «Закрой глаза». И Шаст послушно закрывает.       — Привёл меня в тёмную гостиную под выдуманным предлогом, чтобы…       — Цыц, — Арсений на его талии коротко пальцы сжимает.       — Ай, всё, блин, — Антон отшатывается назад. — Привёл, чтобы защекотать до смерти.       — Глаза не открывай, — предостерегает Арсений и тянет за собой, заставляя сделать несколько шагов вперёд.       «Я и не открываю», — хочет упрямо фыркнуть Шаст, но арсовы ладони ложатся ему на плечи и давят вниз. Он без труда угадывает, что от него требуется: «если хотите, чтобы кукла села, надавите ей на плечи». Под его весом диван проседает с раздражённым скрипом.       — А теперь ложись.       Арсова ладонь касается его затылка страхуя, и он опускается на подушки. Когда ладонь исчезает, Шаст ведёт за ней головой и утыкается в арсову шею. По груди карабкаются мурашки от мускатного терпкого запаха.       Над Антоном взметаются вверх потоки воздуха, и что-то коротко касается его бедра, тут же исчезнув. Шаст представляет, что Арсений над ним нависает и задерживает дыхание, ловя своё участившееся сердцебиение.       Но арсов голос зовёт его сбоку:       — Теперь смотри.       Шаст открывает глаза и утыкается взглядом в участок кожи над ключицами. Арс вечно нудит, что у Антона это место «не то, что бы чистое, Шаст», и надо его до красноты тереть и «ну, неужели это так сложно», а секундой позже по этому же месту языком проходится и оставляет засос. Потому что пиздун, вот он кто. Но сказать этого Шаст никогда ему не успевает, потому что Арсений уже спускается ниже, извлекая из него совсем другие звуки.       Арс толкает его в плечо, и картинка перед глазами рассеивается. В его взгляде прыгают блики, и он подбородок вверх чуть задирает, как бы спрашивая: «Ну как?». И тогда Шаст поднимает голову наверх.       Над ними раскинулся купол звёздного неба: Антон видит созвездия, хвостатые кометы и спутники. Все они подмигивают ему одинаковыми белёсыми огоньками, соединёнными полупрозрачной нитью. Этот купол Арсений включил коротким касанием выключателя.       «Одна большая звёздная система», — думает Шаст, запуская руку в карман. Он касается неровных граней камня, и ему кажется, он тоже с этими созвездиями как-то связан.       В дневном свете, в бликах снимающих камер и отголосках команд Стаса, он не обращал внимание на эти огоньки, рябящие на фоне. А ведь они, наверняка, горели и когда они снимали в прошлый раз. Как он их не заметил? Как вообще можно такое не заметить?       — Ещё в прошлый раз тебе показать хотел, — шепчет Арсений, подтверждая его догадку, и чуть приподнимается.       Он касается огоньков, и они начинают раскачиваться, стукаясь друг о друга. Каждая звёздочка в созвездии, каждая комета и спутник — коротко друг друга касаются, цепляются, а потом снова возвращаются на места.       — Вот из-за этих двух огоньков, — Арсений коротко касается двух звёздочек, которые сцепились вместе. — Они как один раз встретились, так больше не расцепляются.       Шаст сбивается на полувыдохе. Он в эти два огонька взглядом впаивается, пытаясь вспомнить, как дышать.       А Арсений на это не обращает внимания, зарываясь в его волосы носом, и в прядки шепчет:       — Как мы.       Свет огоньков перед глазами мелькает, а горло высыхает. Тепло арсового голоса касается ушной раковины, скользит вниз к ключице, а потом заполняет собой солнечное сплетение. В этом тепле хочется остаться, хочется его в себе навсегда заключить и о него греться. Греться в сентябрьские дни с одним единственным выходным; греться под недовольными взглядами Стаса и под прицельными взглядами камер. Это тепло — из многих-многих огоньков состоит, из многих-многих их моментов вместе.       Его ладонь скользит в карман худи, снова ощупывая камень. Если вытащить его, то его белёсый цвет взорвётся бликами, и каждый из них в его груди отдастся.       — Повесим такие дома? Или…       — Арс, — прерывает его Шаст.       Он выпутывается из его объятий и приподнимается на подушках. Арсений его своими осколками-глазами по касательной царапает. В его взгляде растерянность и уязвимость, и Антон его ладонь находит и коротко сжимает. Потом подушечками пальцев поднимается по плечу и застывает на щеке.       Слова вспыхивают внутри всполохами: чувственными прилагательными (родной, нежный, чувственный) и обещающими наречиями (вместе, искренне, всегда). Антон пытается за один из всполохов уцепиться, но те вокруг него закручиваются огоньками, и тогда он все их накрывает одним именем. Арсений — связующее звено, всю эту звёздную систему связывающее.       Но тепло вспыхивает в нём большим взрывом, все слова сжигая, и вслух он выпаливает только:       — Я люблю тебя, — и раскрывает ладонь с кольцом.       Лунный камень вспыхивает бликами, заключёнными внутри его граней. Антон за бликами следит, задержав дыхание, и Арсений тоже эту тишину не нарушает.       Ему даже кажется — время снова остановилось, но на этот раз по-настоящему. Он этот момент так долго представлял, пытаясь его сценарий в голове составить, но теперь его реальность все заготовки в клочья рвёт.       Арсений подушечками пальцев касается его ладони, и Шаст замечает его трепещущие ресницы: вверх-вниз, вверх-вниз. Арс к нему пододвигается, накрывая его ладонь своей. Кольцо гранями упирается в кожу, оставляя отметины-звёздочки на линии жизни:       — Всегда, — и время снова начинает ход.