То, что надо

— И ты опять вернулся ко мне, — нежно говорит Эмиль, подхватывая волосы на его затылке и больно оттягивая голову назад. — Приполз, как побитая собака, да, Ли? И почему же, интересно? Он тянет сильнее, и Лионель поддаётся, запрокидывает голову, обнажая горло. Сильная уверенная рука на загривке, привыкшая усмирять норовистых жеребцов, надёжная и самая верная — рука Эмиля держит его, не давая провалиться в бездну, которая смотрит на Лионеля синими глазами изо дня в день. — Может, мне пора надеть на тебя ошейник? — Эмиль наклоняется вперёд и задумчиво проводит пальцем вниз от подбородка, по кадыку к ямочке между ключицами. — Он будет замечательно здесь смотреться. Лионель сглатывает под его пальцами. Где-то там, на горле след, оставленный зубами Росио, и Эмиль, разумеется, его видит. — Плохо? Позволь угадаю — ты опять не смог ему сказать. Выполнил всё, что он попросил, беспрекословно, да, мой мар-р-ршал? Чего он пожелал? Расскажи мне, Ли. Всё. Эмиль требует невозможного: у Лионеля нет слов, чтобы рассказывать о Росио. О том, как Росио брал в рот его плоть, облизывал и дразнил, пока она не восстала. О том, как бесстыдно оседлал его бёдра и насадился до самого основания, и чёрные локоны рассыпались по бледной коже, и как он сказал… сказал… — Что он сказал, Ли? — вкрадчивый ласковый шёпот Эмиля над ухом невозможно проигнорировать, он обжигает мочку и нежную кожу за ухом. — «Командуйте, Лионель!» — против воли он повторяет даже интонацию — ленивую, разочарованную и одновременно брезгливо-требовательную. — И ты, разумеется, подчинился, бедный мой брат, опрокинул его на спину и оттрахал именно так, как потребовал Первый маршал? Властно и уверенно? Именно так, как хотелось бы тебе самому? Пол под коленями твёрдый,от неудобной позы затекают широко разведённые ноги и напряжённые плечи — Эмиль желает, чтобы руки он держал сзади, а спину прямо. — Говори, — Эмиль выпускает его волосы, и Лионель тут же чувствует сожаление. Бездна всё ещё рядом. Глаза опускать нельзя — и Лионель видит перед собой баску расстёгнутой куртки, кручёный шнур по краю, белоснежное полотно рубашки под ней, плотно прилегающий к узкой талии пояс штанов. Эмиль опирается на стол позади себя и небрежно поигрывает хлыстом. — Говори. Хотелось бы? — Да. Хлыст упирается в грудь, проходится сверху вниз, несильно, играючи колет в живот. Оглаживает плечи под тонкой рубашкой. — Он не даст тебе этого никогда. Удар ложится наискось — и Лионель вспоминает спину Росио, рисунок шрамов на ней. Бездна раскрывает свои объятия — падай. — Даже если ты попросишь. Он просто не сможет. Лионель принимает боль как дар — мир становится простым и ясным, ведь он в руках у Эмиля. Хлыст жалит кожу, молниями выжигая внутри все сомнения, оставляя лишь пепел. Только Эмиль лучше всех знает, что ему нужно. У них с Эмилем одно лицо — и только Эмилю Лионель может позволить заглянуть в свой разум, разрушенный, с зияющей пустотой по центру — ему не нужна бездна Росио, у него есть своя собственная, и она шепчет ему день за днём на разные голоса: «Командуйте, Лионель…», «Решай, Лионель…», «Теперь ты старший, Лионель…», «Помни о последствиях, Лионель…» Но хлыст снова ложится поперёк спины, оставляя воспалённую полосу — и голоса умолкают. Долгий протяжный всхлип растворяется в воздухе. Эмиль отбрасывает хлыст в сторону, встаёт на колени перед Лионелем, берёт его лицо в ладони, прижимается губами к влажному лбу. — Ну тише, тише, — убеждает он мягким ласковым голосом, тем самым, которым успокаивают детей и животных, — хороший мой, вставай, я дам тебе то, что надо. Ему надо так — чтобы вжали щекой в в подушку, а задницу вздёрнули кверху, и на каждом толчке чувствовать, как растягиваются мышцы. Чтобы не вздохнуть и не пошевелиться, чтобы размеренно и глубоко, и чтобы изголовье кровати билось об стену. Здесь уже не до голосов и бездонных пропастей, здесь можно умереть, рассыпаться осколками вместе с миром в одно мгновение и воскреснуть в другое. — Я тебя ненавижу, Ли, — устало заявляет Эмиль, раскидываясь на кровати морской звездой. — И его ненавижу. — Это неправда, — говорит Лионель, стирая семя со своего живота краем съехавшей простыни. — Конечно, неправда, — Эмиль смеётся, и смех его отдаёт степной полынью и закатным заревом. Он поворачивается на бок, повторяя позу Лионеля, и они смотрят друг другу в глаза. — Ты мог бы пойти со мной, — шепчет Лионель. — Он не будет против. Эмиль прижимает ладонь к его губам. Лионель умолкает и трогает губами такие знакомые мозоли от поводьев и шпаги.