Тело

Дима не знал, в какой момент всё началось. Просто он захотел чуть сбавить в весе, да и щеки были заметны. Но пары-тройки килограмм оказалось недостаточно, скулы еще не так остро выпирали, ребра еще были сокрыты жировой прослойкой. Дима не осознавал, что тело иссыхает, он продолжал терять вес и с каждым днем он все больше утопал в ненависти к себе, к своему телу. Он никак не мог понять, почему он не может стать идеальным, почему не помогают голодовки, не помогает рвота после каждого приема пищи. Он всё худел и худел, таял на глазах, щеки впали неестественно, кости на руках, на ногах, ребра, обтянутые бледной кожей, выпирали. И Диме, конечно, нравились такие «прогрессивные» изменения, он наслаждался ощущением, что кости обтянуты кожей, запястья можно обхватить любыми пальцами — еще и пространство останется, скулы острые, фарфоровые, кукольные. Еще ему нравилось себя истязать, чтобы стать лучше. А еще ему нравилась грязь, которую он сам же себе устраивал. Ему льстило внимание мужчин, он искусно соблазнял их большими милыми глазами, зазывая, прося. С ним были грубы, потому что он был безотказным, ему нравилось ощущение собственной беспомощности. А самой большой наградой для Матвеева становились прикосновения к выпирающим костям, острым скулам, впалой груди, прикосновения, сопровождающиеся жадной, извращенной ухмылкой, полной похоти и удовлетворения. Это означало, что партнеру нравится димино тело, чересчур хрупкое, которое обычно крупный партнер мог бы легко сломать жирными большими руками. Ему неважно было, что думают о его внутреннем мире, о его личности, всё это было совершенно вторично, ему важна была оценка тела, которое он так искусно и старательно создавал и продолжает создавать. Возможно, кто-то сломал маленького Диму, а может он просто вдруг решил, что не достоин любви в чистом ее проявлении. Даже любовь к телу нужно заслужить, вымолить, выпросить, отработать ночью в грязном туалете дешевого клуба. Что уж там говорить о душе человеческой. И всё бы было так и, вероятнее всего, Дима умер бы от банального истощения, если бы в жизни его не появился Саша Шепс. Мужчина увидел в Диме красоту — не столько внешнюю, сколько красоту души, в существовании которой в своем теле Матвеев уже не был уверен. Саша проникся парнем, проникся его талантами, увлечениями, большими черными глазами, улыбкой, которая обычно боялась появляться на красивом лице. Любовь пришла не сразу, не сразу стала ясной. Первое, что появилось, — интерес. Взаимный. Сильный. Устойчивый. Ловить на себе долгие, изучающие и, на димино удивление, нежные взгляды Матвееву было приятно. Было приятно платить тем же. Но довериться кому-либо Дима себе позволить не мог. Поэтому даже по истечении долгого времени Дима боялся. Но Саша располагал к себе, одной улыбкой уничтожал все силы бороться. Потому, за неимением возможностей противиться собственным чувствам, мужчины начали строить отношения. Дима перестал сопротивляться и доверился, пока с настороженностью, но доверился. С Сашей было хорошо. С Сашей было спокойно. С Сашей было по-другому. Любовь мужчины была удивительно чистой. Впервые в диминой жизни. Шепс не сразу заметил, что с Димой что-то не так, что он болен. Обычно Дима носил бесформенные и безразмерные вещи, что скрывали неестественно худое тело, потому Саша не сразу заметил димины проблемы. Когда в их отношениях дело впервые дошло до близости, Дима был странно покорным и почти безэмоциональным. Сняв с себя толстовку, Дима показал Саше себя, но получил не ту реакцию, которая следовала обычно. Глаза мужчины округлились и стали бегать по телу, осматривая. Он будто боялся прикоснуться и сломать хрупкое тело. Саша долго и пристально смотрел, а потом обратил взгляд к черным глазам, выражавшим лишь слабую заинтересованность в его реакции. Со стороны Саши посыпались вопросы, на что прозвучала только быстрая, будто заученная фраза: — Я худею просто, не переживай. После чего Дима с былой безэмоциональностью ждал, пока Саша приступит, но мужчина лишь сделал шаг навстречу и осторожно обнял, объятия были полны любви и страха, а губы слегка отвлеченно и медленно целовали макушку. Дима, пораженный, ответил на объятия и уткнулся носом в плечо. Почему-то захотелось плакать, ком застрял в горле подступавшими слезами. Хотелось остаться в объятиях Саши навсегда, он давал чувство защищенности, в котором растерзанная душа димина критически нуждалась. Ночь они провели в объятиях друг друга. Дима толком ничего не рассказывал — то ли не хотел, то ли боялся собственных слез, во всех красках показавших бы слабость, а такого парень себе не позволил ни разу и ни с кем. Но с Сашей хотелось быть слабым. Дима вдруг слабо осознал, что он человек, что кто-то обращается с ним по-человечески. Эмпатия сашина позволила ему понять всё и по обрывистым кратким репликам, произнесенным таким тоном, будто всё это пустяки. Шепс хотел помочь своему любимому человеку. И так, шаг за шагом, Саша вытягивал Диму из этого состояния. Он терпеливо, старательно собирал разорванную димину душу по кусочкам, ежедневно, почти ежеминутно клялся в любви, обнимал, целовал, улыбался своей доброй радушной улыбкой. Дима научился улыбаться, научился проявлять хоть какие-нибудь эмоции. Единственное, что Матвееву далось относительно легко, — это слова о любви к Саше, к своему любимому Саше; он еще не умел ярко выражать чувства и привязанность, но при этом всеми своими силами он старался сделать так, чтобы и мужчина чувствовал себя любимым, чтобы видел отдачу на свою безграничную, искреннюю любовь, любовь к больному человеку, потому любовь безусловную. Но, как ни прискорбно, любовь эта медленно истязала Сашу. Сразу после долгих разговоров и уговариваний, Дима снова срывался, снова его накрывали психоз и истерики. Ясное дело, не могло всё измениться резко, но Саша уставал, уставал почти ежедневно обнимать дрожащее тело, обмякшее от слабости у унитаза после еды; уставал каждую ночь просыпаться от диминых криков во время удушающих кошмаров, прижимать его к себе и глазу не смыкать, не убедившись, что парень успокоился и провалился в сон; уставал от того, что практически всё было напрасно. Но любовь к Диме, к его душе, к его ранимой, недолюбленной душе была чересчур сильна. А желание защитить, помочь, утешить — еще сильнее. После очередного срыва Дима стек по стене на пол. Саша сидел напротив него, держа руку парня, устало поглаживая татуированные пальцы. — Тебе не обязательно терпеть всё это, ты имеешь право уйти, ты не этого заслужил, — прерывисто, тяжело дыша, проговорил Дима, стараясь придать голосу твердости. — Дим, я тебя не оставлю, я люблю тебя, — серьезно смотря в потерянные димины глаза, вкрадчиво произнес Саша. Матвеев опустил голову вниз, как почувствовал на худых плечах руки, а после чего полностью спрятался в объятиях. Саша старался быть как можно нежнее, чтобы объятия не показались Диме дежурными. Парень слабыми руками обхватил Сашу, шепча на ухо бесконечные слова любви. Сердце сашино сжалось. Он знает, что должен сдержать данное сейчас Диме обещание, как бы там тяжко ему не приходилось. Диме тяжелее. А Дима позволил себе слепо довериться человеку. Ему остается лишь надеяться, что в этот раз он не обожжется.