Близнец в отражении

Олежа сам протягивает руки к чужому лицу, обхватывает щеки ледяными пальцами и притягивает Антона к себе, мягко целуя. Слишком на него не похоже, чтобы быть реальностью. Антону неприятно, он хочет отстраниться, упереться парню в грудь руками, оттолкнуть его, уйти. Что угодно, чтобы прекратить это. Но, против своей воли, он лишь продолжает, позволяя Олеже прижать его к себе ближе, целуя холодные и жесткие губы, вернее, то, что от них осталось, спускаясь вниз, вдыхая запах железа и гнили, чувствуя влагу на собственном лице. — Если Антону нельзя, то, может… — негнущейся рукой Олежа треплет его волосы, оставляя на них багровые пятна. Антон смотрит в зеркало, но в ответ на него глядит лишь черное пятно, едва ли похожее на человека, зато очень похожее на него самого. У сущности нет ни черт лица, ни хоть чего-нибудь, что бы роднило его со Звездочкиным, но он чувствует всем естеством, что это — он. А вот целует Олежу, проходясь губами по струйкам крови, кто-то другой. Словно его злой близнец делает это, пока Антон только наблюдает из зеркала. Это злой близнец поднимает голову, это он видит, как черные волосы слиплись в кровавые сосульки. Из головы торчал крупный кусок кости, раздробленный от падения. Череп был разбит, кости левого виска повредили глаз, из которого текла густая жидкость с примесью крови. Левая часть лица была жутко деформирована, содранная об жесткий асфальт кожа обнажила зубы, разбитые и сколотые. Олежа только коснулся уничтоженного глаза, проведя по лицу ладонью, оставив широкую красную полосу от виска до виска. Рука замерла на секунду и пальцами, холодными и мертвыми пальцами, с остро торчащими сломанными костями, он убрал прядь слипшихся от крови волос за ухо. Он улыбался. Олежа попытался что-то сказать, но вместо слов из его рта выходили только струйки крови и клокочущие звуки. Оставшимся глазом он смотрел куда-то сквозь Антона, не видя его. Звездочкин тоже пытался что-то сказать, но его голос исчез, его губы словно были сшиты. Если у его врагов, у «них» была сила, а у него — слово, то сейчас у Антона не осталось ничего. Ему оставалось только беспомощно мычать, пытаясь только выдавить из себя «прости». «Прости», «прости», «прости меня». Антон снова просыпается от кошмара. Совсем не так, как показывают в фильмах — никаких вскакиваний с постели, жутких криков. Он тихо открывает глаза, понимая, что это был сон. Понимая, что он не хочет ни засыпать, ни просыпаться. Он снова пролежит в постели до самого утра, в полностью темной комнате, и все, на что ему хватит сил, — так это прогонять в воспоминаниях последние дни. Дни перед тем, как Олежа умер. Окончательно захваченный чувством вины, он будет не в состоянии заснуть — а утром снова наденет маску человека, у которого ничего не случилось. И лишь глубокие синяки под глазами от недосыпа подскажут окружающим о его тяжелом горе. Он не был на похоронах. Кем бы он там представился? На прощании с Олежей было не слишком много людей, чтобы затеряться среди них, да и остаться неузнанным у Антона Звездочкина вряд ли бы вышло. Они ведь даже не сокурсники, просто друзья. Да и друзья ли? В телефоне Олежи нет контакта «Антон», только чужой номер под буквой «Д». Этот номер был только у него. Теперь, если кто-то и позвонит, ни с того конца, ни с другого никто не поднимет трубку. Он не был на похоронах, он не видел его тела и даже не смог проститься, за что будет чувствовать вину до конца своих дней, пожалуй. Наверное, в тот день закончилось сразу две жизни. 10 июля Олежа сидел молча. Он часто бывал в квартире Антона, да и на ночь оставался нередко: за обсуждением следующих шагов Дипломатора ночь наступала очень быстро, общежитие закрывалось и допроситься у охранника попасть к себе в комнату было просто невозможно. У Антона было хорошо, совсем не так, как в комнате с тараканами и сквозняком из окна. Но сегодня хорошо не было. Они, конечно, ссорились и раньше, но не с таким размахом. Олежа, как обычно, перегибал с заботой, которая постепенно переходила в самый настоящий контроль. А Антон, любящий сам все держать под контролем, терпеть не мог, когда кто-то ограничивал его самого. Хмурый Олежа сидел на краю дивана, барабаня подушечками пальцев по подлокотнику. Антон в это время решил переключиться на другие свои обязанности, связанные уже не с оппозицией и борьбой за справедливость, а всего лишь с унылыми студенческими бумажками. Тяжело вздохнув и потерев переносицу, он допил остатки «Редбреста». Ни один, ни другой не любили эту напряженную атмосферу, но их собственная упрямость мешала пойти на перемирие. Одним резким движением отодвинув от себя все документы, Антон поставил на столешницу красную помаду марки Urban Decay, однажды забытую его матерью на тумбочке в прихожей. Оттенок «Плохая кровь» — как иронично. — Поможешь? — правая рука Антона еще побаливала после последней…стычки? Он не любил использовать силу, предпочитая разговоры, но иногда приходилось и защищаться. Задумавшийся Олежа вздрогнул, но молча поднялся с дивана. Ссоры ссорами, но все же между ними были хорошие отношения, и никто не хотел разрушать эту замечательную дружбу. Дружбу, что ж… Олежа бы и не смог рассказать Антону о своих чувствах, да и сам в них сильно сомневался. Ему нравилось проводить с парнем время, нравилась их «работа», нравилось играть ему на гитаре, пока Антон тихо, словно смущаясь, пел бы знакомые им песни. Антон стал героем не только для Москвы и, возможно, всей страны, но и его героем лично для Олежи. Антон хорошо понимал его, он защищал его от всего этого мира, который казался чересчур тревожному парню злым и опасным монстром. Рядом с Антоном было очень спокойно, но в какой-то момент появилось беспокойство за самого Дипломатора. Политические «гайки» стали закручиваться, полиция стала злее и агрессивнее, а на митинге можно было получить не только штраф или срок, что тоже, конечно, ужасно, но и серьезные повреждения. — Я просто беспокоюсь… — Олег. Антон отрезал его фразу чужим, колючим голосом. Он всегда называл его именно так, не зная настоящего имени, выстраивая в их взаимоотношениях некую грань. Возможно, он и сам чувствовал это странное напряжение и слишком долгие взгляды на себе, но предпочитал игнорировать. Олежа тихо открыл помаду и мягко провел по лицу Антона. Большим пальцем он нежно провел по веку, глядя на сидящего парня сверху вниз. На него смотрели холодные янтарные глаза, на кончиках длинных и пушистых ресниц остались красные следы от косметики, которой была нарисована его маска. В мыслях Душнова снова проскочило ее поразительное сходство с кровью, и он замер, задержав ладонь на чужом лице. Слишком долго, чтобы считать это случайным жестом. Пожалуй, Антон действительно все понимал. Он накрыл чужую ладонь своей, планируя убрать ее от своего лица, но, столкнувшись с пронзительным взглядом, не смог. На него смотрели практически серые* глаза, и в голове Антона пронеслось, что их цвет — единственное, ради чего он снова бы надел свои очки. — Прости, я… Ну, ты и сам знаешь, наверное — нервно улыбнувшись, Олежа отвел взгляд и сам убрал дрожащие пальцы с чужой кожи. Он уже почти свел подушечки указательных пальцев, как в очередной раз по привычке одернул себя. Может, его так тянуло к Антону, потому что подсознательно он искал властных людей, надеясь закрыть те душевные травмы, которые нанес ему отец, а может просто по привычке. Ему просто не хватало любви. «Я хочу помогать тебе», «Я тоже хочу справедливости», «Я хочу отблагодарить тебя», все это он говорил сотни раз, но единственное, чего он в действительности хотел — чтобы его полюбили. Не дождавшись этого от общества, не дождавшись от матери и отца, он и не надеялся на какие-либо ответные чувства от Антона. — Знаю, — голос Звездочкина уже не казался таким холодным, как несколько мгновений назад, он словно чувствовал вину, что огорчает друга — но я не могу. Я уже говорил… Я сын своего отца. А Антон Звездочкин не может себе такого позволить. И это было чистой правдой — ежедневно он чувствовал это мерзкое давление. Своей семьи, своей фамилии, в конце концов. Настоящая свобода приходила только с красной маской и плащом, с желтой буквой «Д» на чужом свитере. — Если Антону нельзя, то… Олежа произнес это максимально тихо, словно сам боясь того, что сказал. Кончики пальцев дрожали, когда он протянул руку к голове Антона, но тот не отшатнулся. Взъерошив каштановые волосы, он убрал пряди налево. Подушечками, едва касаясь, размазал жирную матовую помаду по теплой коже, уже не стараясь быть аккуратным. — То, может, Дипломатор сможет?.. Антон повернул голову к зеркалу. Из отражения смотрел уже не он, а его близнец. Близнец, который всегда позволял себе больше, чем Антон мог позволить. Этот раз не стал исключением — сознание Дипломатора к необдуманным поступкам подталкивал крепкий ирландский виски, и он, резко встав с кресла, притянул Олежу к себе, крепко сжимая его плечи. Напряжение, которое сгущалось между ними уже продолжительное время, наконец достигло своего пика. Олежа шумно вдохнул и замер, ожидая дальнейшего действия. Они были настолько близко, что парень мог почувствовать приятный запах дорогого одеколона, слишком приятный… Где-то в груди сильно защемило. До поцелуя, такого долгожданного, запретного, и такого нужного им обоим, не хватало всего пары миллиметров, но Олежа был слишком робким, чтобы самостоятельно перешагнуть эту черту, чтобы податься вперед совсем немного. Дипломатор сжал руки еще сильнее, настолько, что на тонкой и бледной коже худого Олежи могли остаться синяки, и коснулся своим лбом его лба. В последний миг он отшатнулся, стыдливо отвернувшись. — Не могу. Олежа ушел утром, не глядя на Антона. Он ничего не сказал ему на прощание, так и не решился даже поднять взгляд. Ни стыд, ни вину — он чувствовал только всеобъемлющее сожаление. Антон закрыл за ним дверь, думая, что поступил правильно. Они друзья. Это был алкоголь, короткое помешательство, но они не сделали необратимого. Хотя, все равно, это действие разрушало то хрупкое «друзья», которое Звездочкин ярлыком клеил к их непростым взаимоотношениям. Он верил, что все сделал правильно, но вирус сожаления, который унес с собой Олежа, уже попал в его легкие. Уже разросся там черным пятном, отравляя весь организм, сея сомнения, прокручивая в мыслях бесполезное «а что, если бы я…» До самого выпускного они не виделись и не созванивались. А затем сожаление и вина стали постоянными спутниками Антона, не оставляя его ни днем, ни слишком холодной для лета ночью. Образ Дипломатора стал ему отвратителен, а прикасаться к помаде, которую Олежа оставил на подлокотнике кресла, он больше не смог. Этот «герой» всегда был их совместным проектом, их общей целью, а в мире, где Олежа мертв, а он, Антон, жив — справедливости быть не может. Дипломатор ушел, из зеркала на него пустыми глазами пожирающе смотрела только черная фигура. В отражении был его близнец, полный сожаления, которое останется с ним навсегда.