Nothing else matters

***

Жизнь занесла меня в преподавание сразу. Я закончил бакалавриат, параллельно с работой в городской больнице получил магистра, да так и остался в родном институте вести лекции по нейробиологии. Михаэля к нам прислали, когда я только-только начинал свой путь наставника и педагога. Молодой студент из Германии, почти не знающий русского языка. Однако потенциал в нем я увидел быстро. На парах он работал много, насколько, конечно, вообще мог. Задавал много вопросов, перемешивая в своей речи английский, немецкий и ломаный русский, все время этого смущаясь. И, самое главное, проявлял огромный интерес к моему предмету, что очень сильно льстило. Я сразу понял: Штокхаузен будет просто прекрасным врачом. Так между нами возникла какая-то особая связь. Выходящая за рамки учебной субординации, но думать об этом не хотелось. С Мишей, как я его вскоре прозвал, было комфортно вместе сидеть после пар и проверять работы первокурсников, выходить в курилку и делить сигареты одну за одной. Я старался не вдумываться в почву наших отношений, списывая все на то, что мы просто одинаково любим свое дело. К тому же, что ему, что мне часто было крайне непросто найти достойного собеседника, с которым было бы интересно проводить время. К сожалению, Михаэль приехал лишь на полтора года. Восемнадцать очень быстро пролетевших месяцев. Жизнь на этом, конечно, не заканчивалась, но расставание вышло и правда тяжёлым. Как сейчас помню это: он, грустный и поникший, дождался, пока все выйдут из аудитории после пары и подошел ко мне, но не сел, по привычке придвинув к моему столу ближайший стул, а остался стоять. – Дмитрий Сергеевич, уже завтра я возвращаюсь в Германию... – Сказал Михаэль с привычной картавостью, и сердце почему-то болезненно сжалось в грудной клетке, – я буду очень скучать по вам и вашим лекциям. – А я никогда не забуду такого же амбициозного и способного студента, Миш, – я улыбнулся и положил руку ему на плечо в знак поддержки, – надеюсь, жизнь ещё даст нам не один шанс встретиться. – Я не знаю, как сложится дальнейшая моя жизнь, – начал издалека Штокхаузен, – но если я этого не сделаю, то никогда себе не прощу того, что упустил такой шанс. Я не успел ему ответить. Михаэль поднял на меня свой печальный взгляд, привстал на носочки и поцеловал меня в щеку. Невинно и по-детски. – Дмитрий Сергеевич, вы мне очень нравитесь с первой нашей встречи. Вы невероятный человек. Прощайте. Воспользовавшись моим ступором, он пулей вылетел из аудитории. Ощущение его теплых шершавых губ ещё долго сохранялось у меня на щеке. Тогда я все понял и осознал. Вот она, причина нашей невероятной связи – любовь. Жизнь шла своим чередом. Штокхаузен уехал к себе на родину и, к сожалению, я ничего о нем не слышал. Летели годы, студенты меняли друг друга безумной каруселью, но никого даже отдаленно похожего на Мишу я так никогда и не смог разглядеть. Личная жизнь тоже не складывалась. Создавать семью, не чувствуя любви, я решительно не хотел, поэтому вскоре бросил попытки начинать отношения с кем-то и с головой ушел в работу. Месяц за месяцем, год за годом шёл мой тяжёлый путь поднятия по карьерной лестнице. Со временем я стал ректором и был крайне доволен этой должностью. И вот, спустя много лет, я сидел в приемной комиссии из-за нехватки соответствующего персонала, просматривая одно резюме за другим, проводя собеседования. Как вдруг в мои руки попала папка со знакомым именем. «Михаэль Штокхаузен». Непроизвольно улыбнувшись, я поднял глаза на сидящего напротив немца. Все такой же красивый, все такой же педант в одежде и прическе, все такой же, как пятнадцать лет назад. – Видите, как сложилась жизнь, Дмитрий Сергеевич, – он улыбнулся и тихо рассмеялся, запуская руку в шоколадные кудри. – Миша, – прошептал и тут же продолжил, – принят, – мгновенно вынес вердикт и на удивлённые взгляды работников начал пояснять, – товарищи, знакомьтесь. Это наш новый преподаватель по нейробиологии – Михаэль Генрихович. Мой лучший ученик. Миша, надеюсь, ты сработаешься с коллегами. Я взял в руки ручку и стикер для заметок. Написав, я вложил его в папку и протянул Михаэлю. – Миш, я тебе все расписал. Сходи возьми ключи от свободной аудитории. Вроде, сто тридцать вторая, где я вел, сейчас пустует. Уточни. Если хочешь, займи ее или любую другую. Потом зайди в архив, отнеси туда свое резюме и личное дело. Ну и наконец в библиотеку, если нужны какие-то книги. – Спасибо, Дмитрий Сергеевич, – улыбнулся немец и взял в руки свою папку. Я видел, как он дрожащими от волнения руками, на выходе, попрощавшись со всеми, раскрыл свое портфолио и прочел записку. «Сто тридцать вторая пустует. Ключи возьмёшь на вахте. Остальное я сделаю сам. Через пятнадцать минут закончу и приду. Подожди меня там. Дима». Вот, что на самом деле я написал тогда, проигнорировав косые взгляды коллег, не решившихся задавать лишние вопросы. В моей голове был лишь Миша. Как я и обещал в записке, я пришел в сто тридцать вторую ровно через тринадцать минут. Войдя, я закрыл дверь изнутри и подошёл к Штокхаузену. – Если я этого не сделаю, то никогда не прощу себе того, что упустил такой шанс, – говорю, дословно вспоминаю предпоследнюю фразу фрица. Подхожу и целую. Как не целовал никого и никогда. Чувствую руки Миши на своей спине и прижимаю его ближе к себе. – Я скучал. – Я тоже. – Больше не убежишь от меня? – Никогда.