Хаос, необходимый для баланса вселенной

«Никогда не знаешь, чего ожидать от нового дня, поэтому лучше заранее готовиться к худшему».

По этому принципу всю свою сознательную жизнь жил юноша, нынешний студент-первокурсник — Федор Михайлович Достоевский, он же Ф.М., он же душнила, он же Федя съел медведя, он же…

«Дость-кууун!»

Брюнет недовольно покосился на своего соседа по комнате. Да, снимать квартиру идея явно лучше, чем целой толпой тесниться в общежитии, но все же любая общага показалась бы Достоевскому обителем гармонии и спокойствия по сравнению с жизнью вдвоем со светловолосым вестником хаоса, который, кстати, вскарабкался на стол и начал изображать будильник, напевая классическую музыку, стоявшую на будильнике у его соседа по комнате. — Коль… Кончай глупостями своими заниматься. Видишь же, что я не сплю, — в голосе брюнета отчетливо читалось раздражение. — Ну Дость-кун, «не спать» и «проснуться» это разное! Ты все еще лежишь, а значит еще не проснулся! — Гоголь соскочил со стола и уселся на краю кровати своего приятеля, широко улыбаясь. — То есть, по-твоему, «неживой» не значит «мертвый», раз он еще не был погребен в могилу? — Ну… Федь! Сколько можно со своими книжками спать! Ты ведь не высыпаешься! — К твоему сведению, если тебя это так интересует – с «книжками» я не сплю. Я их читаю. И одна бессонная ночь явно меня не убьет, — последнюю фразу Достоевский сказал гораздо более отстраненно, снова уткнувшись в учебник по анатомии, который тут же был выхвачен у него из рук, пролетел через всю комнату и страницами вниз упал на стол. — Дурачок. Страницы помнутся. «Дурачок» сорвался с места и побежал на кухню, через пару секунд притащив оттуда чашку все еще обжигающе горячего горького черного чая и банку тропического «монстра». Последнюю он оставил себе, в то время как кружка уже согревала вечно холодные руки Федора. Выходные в одной квартире с этим блондинистым воплощением хаоса всегда начинаются одинаково – шумно и сумбурно, обычно этот шум сопровождается поломкой или порчей чего-нибудь. Например мокрой липкой простыней, облитой энергетиком по неаккуратности одного колуна. — Ой…. — …Ты ведь понимаешь, что выстирывать это дерьмо тебе придется самому?

***

— Дурачок, как ты вечно умудряешься вляпаться в какую-то невообразимую… ебаторию… — Дост против обычая добираться до дома самостоятельно решил подождать Колю, пока тот снова отдувается в кабинете директора. Брюнет уже раз двадцать успел пожалеть о своем решении. — Да я не виноват! Он первый начал, ну ты же видел! Ну блииииин ну!! Ну! — Да, видел, но это не отменяет того факта, что человек, у которого мозги хоть немного функционируют, не полез бы с этим идиотом драться посреди универа. — Да ладно тебе! — Коля рассмеялся, напоследок широко улыбнувшись, — Ну ты ведь гений! Да! А значит можешь понять такого дурашку, как я! Но Федор знал — сколько бы этот шут не строил из себя предсказуемого идиота, таковым он никогда не был, и чем глупее, на первый взгляд, поступок он совершал, тем сильнее Достоевский в этом убеждался. Несмотря на все попытки Николая показаться веселым дураком, он был и остается единственным, чьи мысли и поступки темноволосый гений не мог понять и просчитать наперед. Разум голубоглазого паяца все еще был для Федора чем-то туманным и не до конца очевидным. Гоголь знал это. Достоевский знал это. Они оба это знали. Знали и притворялись, что это не так. Ведь притворяться, что не являешься для кого-то исключением из правил – гораздо проще, чем принять этот факт. Студенты дошли до дома молча, погруженные в свои мысли, так же молча зашли в квартиру и разошлись по своим комнатам. Единственное их различие было в том, что Федя шел спокойно, а Коля вприпрыжку и с глупой широкой улыбкой на лице.

***

Вечереет. Квартира, откуда обычно веет теплом и уютом, откуда часто доносится звонкий смех, кажется сейчас бездушной и опустевшей. Причина этой смертельной тишины — Коля, а точнее, его отсутствие. Он снова ушел из дома, и вернется, скорее всего, только через несколько дней. Довольно частое явление. Каждый раз, когда шумный и вечно веселый Гоголь пропадает по своим делам, квартира словно умирает. Даже Федор, так ценящий тишину, начал чувствовать себя одиноко в отсутствие своего сожителя. Нет, он привык к ощущению одиночества, не покидавшее его ни на секунду, но с появлением в его жизни шумного, способного своим заливистым смехом заполнить любую, даже самую громкую тишину, Коли, все немного изменилось. В отсутствие Гоголя, брюнет всячески пытался «оживить» опустевшую квартиру — ни музыка, ни аудиокниги, ни даже его рассуждения вслух не могли затюполнить эту смертельную пустоту. Только Коля был в состоянии спасти эту квартиру от одиночества. Только Коля был в состоянии спасти от одиночества Достоевского, наивно полагавшего, что он свыкся с этим явлением еще много лет назад и до конца своих дней. Этот белобрысый засранец, помешанный на счастье и свободе, словно даровал часть этой самой свободы своему соседу по комнате. Может они и не были безумно близки, но даже этого хватало, чтобы стать немного счастливее и свободнее. Осознание, что он действительно ждет этого дурачка, что он хочет снова почувствовать себя свободным и счастливым рядом с ним, пронзило брюнета, как гром среди ясного неба. Он не привык сближаться с кем-то. И это чувство ожидания действительно возникло впервые в его жизни. Странное чувство, но оно вряд-ли сулит нечто плохое. Недолго им осталось… до становления друзьями, а не просто соседями по комнате.

«Никогда не знаешь, чего ожидать от нового дня, поэтому лучше заранее готовиться к худшему. Но с настоящим другом даже худшее станет частью чего-то замечательного».