Расцветие

Ладошки взволнованно потеют, и Сечжу, прежде чем вновь встать на меч после короткого привала, незаметно комкает ткань вышитых рукавов в пальцах, чтобы руки не были такими позорно липкими. И чего, спрашивается, он так боится? Уже ведь не раз на охоту ходил со старшими ордена, а про последний случай Цзян Шэн даже родителям в подробностях рассказал. Папа, услышав, что Сечжу так пришлась по сердцу игра на ди, что он ее магию с полетами комбинирует, светился как начищенная заколка с клановыми камнями. Да и отец был доволен им – из них двоих только папа воспринимал выбор Сечжу между гуцинем и флейтой как соревнование кто лучше завлечет своим искусством. По правде же говоря, Люшуй и Шуйюэ нравились Сечжу одинаково, поэтому выбрать что-то одно в принципе представлялось задачей невыполнимой. Цинь под пальцами был податливый, словно нежный ручейковый поток. Только сделай небольшое усилие – и он тут же изменит русло как тебе нужно. Может, конечно, так из-за струн казалось, но все-таки. Флейта – напротив, необузданный ветер, который как ни сжимай в пальцах – нипочем не удержишь. Люшуй помогал Сечжу успокоиться, а Шуйюэ – почувствовать себя свободнее, чем он был на самом деле. Неудивительно, что на свою первую настоящую облаву он взял оба музыкальных инструмента. Папа еще смеялся, кто это, мол, воспитал его сына таким запасливым, но быстро мечтательно затих, стоило отцу напомнить, что они растили его вдвоем. Он так и сказал: «Я забочусь обо всем, о чем ты забываешь», – и папа тут же расплылся в яркой улыбке, поворачиваясь к отцу как цветок к солнцу. Сечжу сам улыбается, вспоминая об этом, и наконец расслабляет нервно застывшие пальцы. Спины родителей маячат чуть впереди процессии, держащей путь в земли Гусу Лань. Сегодня место Ханьгуан-цзюня и Йоулин Ди – рядом с Саньду Шэншоу и Цзиньшоу-тай, и это, с одной стороны, немного страшно, но с другой… Саньду Шэншоу – все еще его Цзян-шушу, который очень смешно злится, если Сечжу обыгрывает его в сянци, а Цзиньшоу-тай – все еще его Вэнь-има, которую он знал даже дольше, чем папу. Сечжу краем зрения наблюдает за другими учениками и с облегчением замечает, что волнуется не он один. Все они, впервые получившие разрешение поучаствовать в ежегодной облаве благодаря подходящему возрасту и высоким результатам в совершенствовании, наверняка ощущают сейчас ядреную смесь испуга и предвкушения. Но он один может похвастаться тем, что его родители включены в группу сопровождения учеников, а это значит, что ему нужно тщательнее обычного воздерживаться от неформальных обращений в обществе посторонних. В конце концов, подразумевается, что ученики находятся в равных условиях. И конечно с точки зрения безопасности на охоте все так и есть, но вот когда речь идет о волнениях перед этой охотой… Нет, никаких воркований с родителями, они ему свое напутственное слово уже сказали. Сечжу должен справиться сам. Может, тогда и ребята перестанут настолько особняком держаться. Бело-голубые шатры Гусу Лань, как грибы после дождя выросшие на узком плато на самой вершине Юнтай, показываются из-за деревьев неожиданно. Все они выполнены в едином стиле, и только вытканные темно-синим орнаменты позволяют определить, кому какая зона принадлежит. Главы Юньмэн Цзян целенаправленно ведут своих людей к шатрам, по которым льют свои воды реки, обтекая пышно расцветшие на тканевых стенах девятилепестковые лотосы, и Сечжу восхищается тем, как легко взрослые ориентируются в сбивающих с толку единой расцветкой облачных указателях. – Ой, шисюн, да это все Ханьгуан-цзюнь, я уверен, – беззлобно хмыкает на это восхищение один из следующих рядом учеников помладше, обычно острый на язык, и Сечжу бросает на него удивленный взгляд. – Почему ты так решил? Шиди весело смеется, и Сечжу радуется, что сегодня у всех, кажется, хорошее настроение. Может, они даже смогут поохотиться вместе. Шиди неуловимо быстро кивает на украшенную заколкой с клановыми камнями Цзян макушку отца, маячащую на почтительном отдалении от учеников. – Да во всем нашем ордене только он как урожденный Лань и способен различать их особенности, – Сечжу замечает, что сочетания вроде «твой отец» принципиально не произносятся, но решает не заострять на этом внимания. Ему уже повезло быть единственным и любимым сыном обожаемых всеми учителей, нет смысла роптать, у каждого положения есть свои недостатки. – Ты глянь, он же здесь как рыба, попавшая в воду. – Это точно, – неожиданно присоединяется к разговорю второй шиди. – Нутром чую, тут несколько оттенков синего и голубого, и у каждого свое назначение, просто мы этого не видим! Сечжу щурится, пытаясь разглядеть что-нибудь особенное в узорах на шатрах, предназначенных их ордену, но так ничего и не замечает, поэтому просто решает принять на веру болтовню соучеников. У тех сегодня словно река изо рта льется, так отчего бы ее воде кристальной не оказаться? Конечно, хороший ученик в нем мяо рвется заметить, что у их орденских одеяний тоже есть свои особые расцветка и узористость, указывающие на статусы адептов и их роли, но он вовремя сдерживается. Родные глазу оттенки все-таки различать куда легче. Время, отведенное на отдых в шатрах, пролетает быстро. Только их расселяют, только они омывают лица от дорожной пыли – уже минует шичэнь, и папа с отцом (Йоулин Ди и Ханьгуан-цзюнь, поправляет себя Сечжу) приходят давать последние наставления. Вид у обоих при этом такой насмешливо-изморенный, что сразу ясно – просто сбежали от споров Цзян-шушу и Вэнь-има о том, кто из них будет сегодня охотиться с остальными, а кто – скучать на трибунах как представитель ордена и нянечка для Линь-эр. Соученики весело перешептываются, ласково потешаясь над отношениями в семье Цзян, и рассаживаются вокруг почтенных учителей неплотным полукругом. И только когда все занимают свои места, Сечжу замечает, что родители пришли не одни. Неподалеку от отца – как сам Сечжу неподалеку от папы – устроился юноша в традиционных для Лань бело-голубых одеждах. Ханьфу – вроде бы совсем такое же, как у Цзэу-цзюня, да лента расшита точно такими же облачными узорами. Относится к главному клану? Впрочем, Сечжу не успевает достаточно это обдумать. Папа (Йоулин Ди, напоминает себе Сечжу, или хотя бы Вэй-шицзунь) хлопает в ладоши, заставляя болтовню стихнуть, и говорит: – Сегодня ваша первая облава, цветочки, и это хороший повод показать себя миру совершенствования, – улыбка на его губах цветет пышной радостью, обнажая полное гордости существо. – Докажите, что лучше всего талант расцветает там, где его не прячут в застенках правил! – Вэй Ин, – от… Ханьгуан-цзюнь одаривает Йоулин Ди укоризненным взглядом и тут же указывает глазами на юношу в бело-голубом ханьфу, как раз спрятавшего в рукав замаскированный под чих смешок. Старший учитель Цзян тут же примирительно вскидывает руки, вызывая уже у всех остальных учеников смешок, и широко улыбается. – Ох, прости, Лань Чжань! Я совсем забыл, что к нам тут забрел домашний кролик, – кончики ушей у отца очаровательно розовеют, и Сечжу поспешно отводит взгляд. Он обожает своих родителей, но иногда оба они бывают совершенно невыносимы. Юноша в одеяньях Лань маскирует кашлем очередной смешок, но, под взглядом отца, тут же благочестиво складывает руки на коленях, принимая абсолютно невинный вид. Сечжу посматривает на него искоса, стараясь быть как можно деликатнее. Есть в этом кролике что-то знакомое. Как будто бы форма носа или изгиб типично точеных для клана Лань бровей. …для клана Лань. Может быть, этот юноша не просто чей-нибудь двоюродный племянник со стороны третьей сестры отцова дядюшки, а очень близкий родственник? Но если так, очень странно, что Сечжу раньше его никогда не видел, хотя с Цзинь Лином они были знакомы с детства. Или это у Гусу Лань так принято – никому не показывать своих юных адептов до первой заслуженной ими облавы? Отец и папа наконец перестают оказывать друг другу знаки внимания, снова сосредотачиваясь на тактично отведших глаза учениках, и вот тогда начинается настоящее собрание. Впрочем, больше это похоже на последний урок-наставление, где они повторяют все, что оттачивали до этого. В конце концов, надо отдать должное – Йоулин Ди и Ханьгуан-цзюнь все-таки одни из лучших заклинателей своего поколения. Иногда даже страшно представить, сколько всего они могут рассказать тем, кто действительно интересуется. Сечжу даже слегка жалеет, что Жулань еще не дорос до облавы. Ему бы точно понравилось, особенно учитывая то, как он восхищается папой, умилительно неумело скрывая это своей ершистостью. Прямо как Цзинь-гуфу. Или – как Цзян-шушу. Нэйнэй сказала бы об этом, что «кровь не водица». – Назовите четыре класса темных существ! – О, это я знаю! Духи, демоны, призраки и монстры! Шиди жизнерадостно тянут руки, подпрыгивая на своих местах, и наваливаются друг другу на плечи, быстро распаляясь в своем желании получить больше похвалы от наставников и как можно скорее вырваться вперед в бесконечной гонке достигающих невозможного. – Кто скажет, почему духов и монстров часто путают? – Это я знаю! – И я! Сечжу прячет подрагивающие от нетерпения ладони в пурпуре клановых одеяний, заставляя себя степенно дожидаться окончания опроса. – Ну давай, – Вэй-шицзунь с улыбкой призывает второго шиди к ответу, – расскажи нам об отличиях между классами. Второй шиди надувается от важности, подскакивает со своего места и, вытянувшись по струнке, выдает: – Духов и монстров путают, потому что они рождаются из нечеловекоподобных созданий! Но духи – из живых созданий, а монстры – из мертвых! Все эти знания нужно применить сегодня на практике, чтобы делом доказать рост своего совершенствования. От выкриков с места просто так ничего не родится. Можно молчать и знать. Юноша в бело-голубых одеяниях наблюдает за опросом с любопытством и удивлением, как будто никогда раньше ни на одном уроке не был. Сечжу снова смотрит на него искоса, недоумевая, с чего такая реакция. Может, все дело в том, как именно происходит опрос? Папа говорил, на лекциях в Облачных Глубинах всегда очень тихо. Неужели все дело в этом? – Расскажите о демонах, – холодным потоком вклинивается в развеселую атмосферу спокойный голос отца. Сечжу стискивает ткань своего ханьфу крепче, чтобы не вздернуть руку. Ученики умолкают, тут же притушая огонь энтузиазма. Этот вопрос всегда сложнее, чем большинство. Сложнее, чем даже теория о божествах. Сечжу хмурится, проверяя уровень своего знания об этом. Демон ведь обычно – живой человек, отравленный инь и зачастую сходящий с ума от ее влияния. Но иногда бывают и исключения. (Он хмурится отчетливее, бросая быстрый взгляд на висящую на поясе у папы Чэньцин). И еще иногда… – Можно я отвечу? – голос у юноши в бело-голубом звонкий, нежный, вынуждающий улыбнуться. Это голос человека, бросившего бороться с собой и сдавшегося на милость обаянию старшего учителя Цзян. Отец коротко оглядывает безупречную осанку гостя их шатра и благосклонно кивает. – Демоны – это люди, – юноша теребит в пальцах кончик своей налобной ленты. – Если живой человек попадает под влияние энергии инь, он рискует навсегда измениться и стать демоническим существом. Этому риску подвержен любой – и смертный, и заклинатель. Особенно часто демонами становятся невежественные люди, попавшие в плен негативных эмоций. Отец согласно кивает, принимая этот ответ, но Сечжу знает – это еще не все. Он понимает это, когда видит, как озорно поблескивают папины глаза из-под растрепанной челки, выбившейся из расслабленной прически. – Значит, только живые люди могут стать демонами? – уточняет он, и Сечжу так сильно прикусывает язык, чтобы не выкрикнуть правильный ответ, что тут же чувствует, как слюна смешивается с кровью. Ему следует показать себя воспитанным адептом и достойным сыном своих родителей. Если он начнет перебивать других отвечающих, это точно не покажет его в выгодном свете. Сдержанность и спокойствие. Юноша в одеяниях Лань в замешательстве супит брови. – Сечжу, редисочка моя! – между тем жизнерадостно улыбается папа, моментально заставляя шею Сечжу вспыхнуть стыдливым румянцем. Ну детское ведь прозвище! – Не поможешь нашему гостю? – Иногда душа тоже может обрести демоническую сущность, – осторожно следя за выражением лиц родителей, отзывается он. – Бывает так, что душа, уже призванная к суду, остается в цзянху, если ее привязывает к этому миру очень сильное желание. Это желание мощнее законов, по которым действует все, что мы знаем. Многие считают… – шелковые пурпурно-голубые нити кланового колокольчика щекочут ребро ладони, и в этом есть свое особое успокоение. – Таких демонов можно поставить на одну ступень с божествами. Им даже возводят храмы и делают подношения. Папа одобрительно кивает, а гость в бело-голубом еще сильнее хмурится, будто прежде не слышал о таком. И чему только учат, в таком случае, в Облачных Глубинах? – А нам говорили, – тянет он недоверчиво, – что последователи таких существ идут по темной дорожке, и ничего хорошего от этого ждать не следует. Кто-то из шиди Сечжу насмешливо фыркает в ответ на это замечание, и юноша из Лань тут же непримиримо вскидывается, явно из одного упрямства собираясь отстаивать свою точку зрения. Однако перепалка заканчивается, не начавшись, стоит прохладному голосу сиятельного Ханьгуан-цзюня проплыть по пространству шатра. – Мгм, – глубокомысленно выдает он, заставляя папу прыснуть. – Это… – слова явно даются ему с трудом, – не совсем верно. Он оглядывает Сечжу и его соучеников, выразительно вскидывая бровь в немом призыве раскрыть эту немногословную ремарку, и в воздух тут же взметается несколько рук. Тесно сидящие друг с дружкой шиди того и гляди полезут на головы своим соседям, но их это совсем не смущает. – Я! – Нет, можно я скажу?! – Нет, я! Я еще не отвечал! Все заканчивается тем, что папа цокает языком, заставляя гомон стихнуть, и выдает: – Есть два известных примера. Кто назовет и пояснит хотя бы один – получит от меня право по возвращении в Пристань Лотоса испытать новый талисман. Шум затихает ненадолго, пока каждый из учеников раздумывает над ответом, а папа с отцом переглядываются с таким невозможно знающим видом, что Сечжу хочется завести глаза. Он честно старается сдержаться, но у него не выходит. Наконец, в воздух поднимается одна уверенная рука. Это третий шиди, он ровесник Сечжу, но начал обучаться на два года позже него. Старательный, аккуратный, сдержанный. Сильный соперник в бою. – В Хубэе поклоняются господину Хэйшую, – говорит третий шиди. – Он считается одним из Великих Бедствий, но при этом его относят также к повелителям стихий, поэтому ему действительно строят храмы. Чаще всего их посещают обыватели, а не совершенствующиеся, но, говорят, если не быть жадным, Хэйшуй может помочь. Рыбаки часто просят его о штиле, а ныряльщики за жемчугом – о богатом улове. Обычно в качестве подношений ему используется еда, – он задумчиво почесывает щеку кончиком пальца и пожимает плечами. – Раньше, говорят, он топил людей, которые молились Водяному Самодуру, но теперь притих. Папа благосклонно кивает. – Это верно. А знает кто-нибудь, как он умер? Третий шиди снова поднимает руку и с улыбкой замечает: – Йоулин Ди говорил, чтобы испытать новый талисман, надо все рассказать. Могу я продолжить? – вид у него такой уверенный, что сразу ясно – он не прикидывается и точно знает, что сможет рассказать все, что требуется. Родители переглядываются, обмениваясь своими обычными громкими взглядами, содержание и смысл которых недоступно никому, кроме них самих, и отец коротко кивает. – Продолжай. Третий шиди благодарно склоняет голову. – Есть история про поселок Богучжэнь, – говорит он. – Думаю, молодой господин, – он отдает должное юноше в бело-голубом и, явно тоже решив, что тот близкий родственник Ханьгуан-цзюня, старается быть тактичным, – наверняка знает о нем и о проводящемся там ежегодно фестивале «кровавого шествия». Этот фестиваль посвящен тяжелой жизни и трагической гибели жившего там юноши. Третий шиди продолжает говорить, но все это знакомо Сечжу, и он перестает вслушиваться. Конечно, история примечательна. Жил-был, мол, некий юноша. Хорошая у него была жизнь, благоволила ему судьба. Вот только в ответственный момент удача оставила беднягу. Сначала он не смог сдать важный экзамен, а потом и вовсе оказался за решеткой да лишился не только свободы, но и близких – семьи и невесты. И все из-за Водяного Самодура – тот взял и своею властною рукою поменял местами судьбу юноши с судьбой своего брата. Позволил одному жить счастливо, принеся в жертву счастье другого. Так появился на свет демон, жаждущий возмездия за боли свои и обиды. И столь сильна была его жажда мщения, что позволила ему пробраться на Небеса и, выждав подходящий момент, расправиться со своими обидчиками. Тогда Водяной Самодур головы лишился, а Повелитель Ветра упал с Небес, раздавленный грузом страшной правды о своем вознесении. Впрочем, так ли все было на самом деле, узнать точно никому из смертных и заклинателей не суждено. То, что известно, считается словами самого ветряного бога, положившего начало целой череде вранья и лишений самим своим появлением на свет. Не рассказал бы он – никогда никто и не связал бы неудачливого студента из Богучжэнь с демоническим божеством, известным как Черновод. И ведь что самое интересное – все в поселке Богу знали, как зовут того несчастного студента, но, как только его история стала известна цзянху, всем знакомое имя как ветром сдуло. Никто теперь не мог потревожить Черную Воду, обретя власть над ним. Видимо, именно так вновь вознесшийся уже своими усилиями Повелитель Ветров представлял себе справедливость. Когда третий шиди прерывается, чтобы перевести дыхание, папа сияет улыбкой. – Вот что значит адепт, знающий историю своей родной провинции, – заявляет он, заставляя юношу улыбнуться и благодарно склонить голову в знак признательности за добрые слова. Сечжу позволяет себе короткий вздох и, уже не слушая истории об Искателе Цветов, знакомой ему с раннего детства, снова углубляется в свои мысли. Понятно, что родители просто хотят показать юному адепту из Лань, как проходят занятия в Юньмэне, иначе не стали бы затевать такого масштабного повторения, учитывая, что на сегодняшней охоте их всех ждут только призраки. Вот только зачем? Переманить хотят? Сечжу бросает на юношу искоса короткий взгляд – и замечает, как пристально тот смотрит на массивную серьгу с россыпью рубинов, светло-красными каплями стекающую с мочки его уха. Серьга у Сечжу такая же, как у Вэнь-има. Он получил ее в день своего имянаречения вместе с символом принадлежности к Цзян и знал, что она указывает на его отношение к солнечному клану по материнской линии. Впрочем, если бы кто-то его спросил, Сечжу абсолютно честно ответил бы, что считается с этой связью лишь из-за матери, а вовсе не из-за великой истории. Особенно если учесть, что завершилась история Цишань Вэнь весьма бесславно. «Кролик» замечает направленный на него взгляд очень быстро и тут же отводит любопытные глаза. Интересно? Всем поначалу было интересно. Потом – привыкли. Сечжу пожимает плечами, никак не скрывая, что заметил чужое любопытство, и снова прислушивается к голосам взявших слово родителей. – Гули – это утопленники, – вызывается ответить на очередной вопрос один из шиди и тут же удостаивается благосклонного кивка. – Живут обычно в стоячей воде или в ленивых речках. Могут на примитивном уровне управлять водой. А живые мертвецы – это безобидные трупы, которые просто не знают, что они умерли, и продолжают вести себя как обычно. Ну там… – он заминается на мгновение, но продолжает почти сразу: – Едят, дышат. Или продолжают работать, как при жизни. В повторении материала и воспоминаниях родителей о разных тварях, с которыми они боролись в течение своей жизни, время пролетает незаметно. Кажется, только Сечжу моргнул, погрузившись в новую волну сожаления о том, что А-Лин не маячит рядом (вот уж кто блистал бы среди адептов, не утруждая себя скромностью), и уже пришло время покидать шатер, чтобы отправляться на жеребьевку. А-Лин стоит подле Цзян-гу, когда Сечжу вытягивает свой жребий, и едва не подпрыгивает от любопытства. Конечно, ведь подойти и узнать, что выпало, сейчас нельзя. Правила, видите ли. До окончания жеребьевки даже словечком не перекинуться. Как все-таки жаль, что брат еще не дорос, чтобы быть здесь с Сечжу! Он, конечно, ворчал бы всю дорогу, что призраки – это слишком просто, но иметь его под боком всегда было весело, особенно если папа соглашался их «выгулять», рвясь отдохнуть немного от важной роли старшего учителя и с радостью скидывая свои обычные заботы на отца. Но ничего – еще пара лет, и они точно будут охотиться на облавах вместе. А пока… Сечжу уважительно кланяется с короткой улыбкой кивнувшему ему Цзинь-гуфу (Жэньши Лянь тоже замечает любопытство сына и хитро подмигивает ему) и разворачивается к собственному родителю, дающему распределившимся ученикам последние наставления. – …и помните, – речкой журчит веселый голос старшего учителя Цзян, – на взрослые тропы вам выходить нельзя. Ослушаетесь – я узнаю! – этот легкомысленный тон может показаться принадлежащим человеку, который не имеет понятия о том, как держать свои обещания, однако ученики нервозно передергивают плечами и с опаской поглядывают друг на друга. И то сказать – если наказывать за проступки берется сам Вэй Усянь, стойка на руках кажется хулиганам благословением Небесного Императора. А уж если за наказания Сюэ Ян берется… Отвлечься от раздумий о том, почему все наказанные Ян-гэ шиди обычно молчат про это будто воды в рот набрали, Сечжу заставляет опустившаяся на его плечо ладонь. Мозолистые родительские пальцы сжимаются, обдавая теплом сквозь слои клановых одеяний, и заставляют отпустить все это время незаметно копящееся в теле напряжение. – Ну что, готов, редисочка моя? – папа сияет ласковой улыбкой, определенно решив не замечать попыток Сечжу вести себя как все обычные ученики, а не как проводящий каждую трапезу за золотой посудой мальчишка, но это почему-то вовсе не огорчает. – Конечно, отец, – улыбается в ответ Сечжу, решив пока не притворяться, что он никакой не сын старшего учителя и что «редисочка» – это не его вечное детское прозвище. Наверное, все дело в том, что, когда достопочтенный Йоулин Ди смотрит так ласково, ни один человек не осмеливается на него злиться. Ведь, в конце концов, как можно сердиться на солнечный свет? – Хорошо, – папа оглядывается на стоящего рядом с «кроликом» отца (они никак не соприкасаются, но, кажется, тихо говорят о чем-то, и это кажется любопытным) и их двоих тоже освещает своим лучезарным настроением. – Надеюсь, эта охота всем вам пойдет на пользу и позволит завести новых друзей, – он подмигивает и легонько тянет Сечжу за спустившуюся по виску из пучка короткую темную прядь. Сечжу кивает, как и должно благовоспитанному ребенку. – Этот сын приложит все усилия, чтобы оправдать надежды своих родителей, – гладко отзывается он. – Я помню, вы с отцом говорили: облава – отличная возможность для налаживания дружеских отношений с другими кланами. Папа смеется и щелкает его по носу, тут же разбивая серьезную маску. – Наша с А-Чжанем единственная стоящая надежда – это чтобы сегодня вечером ты вернулся в шатер без ранений, редисочка, – заявляет он. – Но я рад, что твой отец оказывает на тебя такое хорошее влияние, и ты растешь почтительным ребенком. Позволяет думать, что в старости твои родители не останутся без чашки чая и лотосовой лепешки, а клан будет процветать. На этот раз Сечжу не сдерживается и закатывает глаза. Это правда, что абсолютно невозможно сердиться на солнечный свет, но кто запрещает испытывать к его подчас обжигающим лучам любящее раздражение? – Все, все, – папа мирно вскидывает руки. – А то я уже вижу эти фамильные всполохи Цзян на дне твоих зрачков. Кто бы подумал, что иногда ты будешь больше похож на своего дядю, чем на родителей? – он разворачивается и, бросив ему через плечо последний ободряющий взгляд, присоединяется к ожидающему его в стороне отцу. Сечжу ничего не остается, кроме как любяще завести глаза и отправиться на облаву выпавшей ему самому дорогой. (Он отказывается вслух признать тот факт, что незаметно охватившее его прежде волнение – это все-таки первая официальная охота – под натиском чужой беспечности отступило прочь. Но меняется ли погода, если о ней молчать? В конце концов, дождь продолжит идти, даже если ты предпочтешь его игнорировать). Очень быстро Сечжу обнаруживает, что до указанной ему тропы буквально около десятка чжанов. Он уже собирается к скапливающейся там стайке учеников, щеголяющих пестрыми одежками своих кланов и орденов, когда его тормозят. – Эээ… Сечжу? Ты ведь Вэй Сечжу, верно? Юноша оборачивается. Замерший посреди ухоженной дорожки кролик-Лань нервно теребит широкий рукав своего отороченного серебряным «морем облаков» бело-голубого одеяния и кажется немного испуганным собственным порывом. Но – смотрит во все глаза. Сечжу кивает. – Приветствую друга на тропе совершенствования, – вежливо отзывается он, когда молчание затягивается, становясь неловким, но, кажется, только сильнее смущает своего нового знакомца. – Меня и правда зовут Вэй Сечжу. «Се» как «спасибо» и «чжу» как «бамбук». А… ты? – он вопросительно приподнимает брови, и «кролик» тут же вскидывается, весь приходя в движение, и правда похожий на мгновенно меняющее свой вид облако. – Я?.. Ой, да, я! – он растерянно смеется. – Прости! И я приветствую тебя! Меня зовут Лань Цзинъи! «Цзин» как «благовест», а «и» как «манеры»! Я хотел спросить… – Лань Цзинъи снова теребит свой рукав. – Ты тоже должен идти к третьей западной тропе? Это кажется очевидным, учитывая, куда до того был повернут его корпус его тела, но Сечжу все равно кивает. – Как и велит жребий, – говорит он. И – вспомнив слова папы, предлагает: – Если хочешь, можем поохотиться вместе. Это ведь не запрещено правилами? – на самом деле, конечно, он знает, что правилами совместная охота вполне дозволена, даже если вы принадлежите к разным орденам, по крайней мере, потому что впервые ставшие частью охоты ученики соревнуются разве что друг с другом. Но прямо сейчас предоставить кролику-Лань возможность поболтать кажется правильным решением. В конце концов, Сечжу еще никогда не видел ученика, настолько неуверенно чувствующего себя на территории собственного ордена. – Нет, не запрещено! – тут же веселеет Лань Цзинъи, равняясь с ним и заметно расслабляя плечи. – Наоборот! Облава – способ завести новые знакомства! – заявляет он с умным видом. И, подумав, добавляет: – Ну… так дядя мне говорил. Сечжу весело смеется, узнавая в этих речах собственного отца, и почему-то вдруг прямо сейчас сам чувствует себя как солнечный свет. – А мне родители так говорили, – делится он необычайно легко для себя самого – и кивает в ту сторону, куда после данного ученикам Юньмэн Цзян напутствия направились его отцы. – По крайней мере, один из них точно. Говорить этому юноше о том, кто тут его родители, кажется совершенно естественным, хотя еще сегодня утром Сечжу решил, что не будет об этом распространяться. В конце концов, думает он, когда это проходит ему в голову, он все равно уже знал мое имя, когда подошел ко мне. А кто же в здравом уме не свяжет фамилию «Вэй» с достопочтенным Йоулин Ди? Лань Цзинъи хихикает (как-то очень осторожно, словно опасается, что его поругают на чрезмерное веселье) и, взмахнув рукавами, интересуется: – А который из? Тот, что называет тебя редиской, или Ханьгуан-цзюнь? На это уже сам Сечжу смеется. – Тот, который Ханьгуан-цзюнь, – уточняет он, и отчего-то это вдруг оказывается до смешного легко. Наверное, потому что Лань Цзинъи, судя по его одеяниям и клановой атрибутике, тоже занимает высокое положение в своем ордене. Наследникам – наследное, вспоминает Сечжу насмешливое замечание Ян-гэ и тут же едва заметно встряхивает головой, не позволяя своим мыслям сосредотачиваться на этом. Лань Цзинъи весело прыскает, не выказывая никакого намека на отчуждение, и равняется с ним. Они как-то совершенно естественно трогаются с места и дальше идут плечо к плечу – так, как ни с кем из своих шиди Сечжу никогда не ходил. – Кажется, Йоулин Ди надо быть осторожнее с такими прозвищами, – замечает Цзинъи после короткого раздумья, – а то, неровен час, он обеспечит тебе какое-нибудь смешное редисочное хао, – и, пока Сечжу внутренне содрогается от одной такой перспективы, совершенно бестактно интересуется: – Кстати, а почему редиска? Как будто больше поговорить не о чем! …впрочем, а есть ли? Сечжу глубоко вздыхает, как всегда делает, прежде чем приложить Шуйюэ к губам, и нарочито легкомысленно отзывается: – О, ну… Понимаешь, когда я был ребенком, бабушка смешно повязывала мне волосы, – вспоминая об этом, он все-таки не сдерживает невеселой улыбки, но в конечном счете это оказывается не так уж и сложно, как изначально представлялось. – Папа говорит, они топорщились, как листья у редиски. Отсюда и прозвище. Лань Цзинъи смотрит совершенно восторженно, как будто шутки лучше в жизни своей не слышал. Но Сечжу почему-то кажется, что дело вовсе не в смешной истории, которых он на самом деле никогда не умел рассказывать так же хорошо, как Ян-гэ или папа, так что он решает не торопиться с выводами. – Но погоди, – мгновенье спустя хмурится новый знакомый. – Разве у твоей бабушки настолько плохое зрение? Сечжу пожимает плечами. – Так и было, да. Складка между бровей кролика-Лань становится отчетливее. – …было? – озадаченно уточняет он. – Но… постой… – лопочет он, отчего-то вдруг понижая голос. – Я думал… Сечжу не останавливается, но бросает на него короткий взгляд. Юноша выглядит неоправданно виноватым. – Ты думал, я говорю о госпоже верховной заклинательнице? – удивительная картина, где Юй-нэй неровно закалывает ему волосы, смешно щурясь при этом, заставляет губы задрожать. Сечжу позволяет себе смешок, и его наконец отпускает. – Нет, – он качает головой. – Нэйнэй – моя бабушка по отцу, это факт, но, пока мы с ним не… – подходящее слово находится не сразу, – не встретились, обо мне заботилась Вэнь-по, бабушка по матери. Рубиновая сережка в ухе едва слышно позвякивает, словно благодаря за воспоминание, и Сечжу рассеянно трогает кончиком пальца ее красно-розовые слезинки, бликующие на солнце. Лань Цзинъи шумно вздыхает и неловко чешет у себя в затылке, проявляя совершенно далекие от совершенства Лань манеры. – Уффф… Извини… – смущенно бормочет он. – Я как-то… не подумал, что эти слухи… Сечжу цокает языком. – Что слухи – правда? – Лань Цзинъи снова стреляет глазами в его серьгу, и остается только вздохнуть. Пытаться понравиться и идти для этого на какие бы то ни было ухищрения не хочется. Все-таки он не последователь Ланьлин Цзинь, какая уж тут «природная гибкость». – А это для тебя так важно? Цзинъи быстро моргает, как будто до него не сразу доходит смысл вопроса – и тут же неистово трясет головой. – Что? Важно? Нет! – он на мяо тушуется и как-то слегка воровато оглядывается по сторонам, словно проверяет, слушает ли их кто-нибудь (но никто не слушает). – Просто… ну… – понизив голос, признается он, – я вроде как тоже немного… Вэнь, – последнее слово произносится совсем тихо. Сечжу почти чувствует, как его глаза увеличиваются в размерах. Уж не поэтому ли… – Вот я и подумал, – между тем продолжает юноша, явно ощущая себя очень неловко, – что нам… было бы легче… ну… понимаешь… Наконец на Сечжу снисходит озарение. – Ты думал, нам из-за этого будет легче подружиться? – уточняет он севшим голосом, и Лань Цзинъи скованно кивает. От того, что кто-то озвучил вслух то, чего не смог нормально сказать он сам, ему явно еще более неудобно, а Сечжу… Вот уж совершенно не думал, что кто-то захочет подружиться с ним не потому что он сын двоих величайших заклинателей своего поколения, а потому что его мать была Вэнь. Это выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но почему-то в это очень хочется верить. – Если ты не против, – между тем негромко отзывается Цзинъи, все также не прекращая коситься на его бликующую на солнце сережку и взволнованно комкая в пальцах рукав своего ханьфу. Кусты проплывают мимо них, потому что за разговором они так и не останавливаются, но Сечжу они вовсе не занимают. Кажется, теперь его и вовсе не интересует охота. – Я – не против, – тут же заверяет он своего нового знакомца – и видит, как облегченно опадают его напряженные плечи. Поэтому для верности еще и добавляет: – По правде сказать, не знаю, как тебе, а мне весьма не хватает друга. Цзинъи наконец смотрит ему в глаза, а не в ухо или подбородок, и кивает. – Из-за происхождения? – это явно задумывалось как вопрос, но выходит как наполовину утверждение, поэтому Сечжу только пожимает плечами (он вообще сегодня часто пожимает плечами, пользуясь тем, что нэйнэй нет рядом, и она не может отругать его за не достойные наследника своего отца жесты). – Нет, – отзывается вслух. – Вернее, – усмехается, – да, но это не из-за родства с Вэнь. Вэнь-има – все-таки госпожа ордена, так что… – тут он все-таки запинается, не зная, как сформулировать то, что хочет сказать, чтобы не обидеть никого, но Цзинъи только понимающе хмыкает (и, кажется, действительно понимает), так что в итоге Сечжу оставляет это и спрашивает сам: – А тебя, значит, в твоем ордене из-за этого обижают? Цзинъи фыркает – в этот раз отчетливо пренебрежительно – и пинает попавшийся ему под ноги камень. Тот улетает в кусты, вспугивая стайку маленьких птичек. – Да нет, конечно, – как-то слишком ожесточенно для того, чтобы его слова были абсолютно правдивыми, отзывается он. – Я же, – тут он меняет голос, явно кого-то передразнивая (и Сечжу кажется, он даже знает, кого), – первый вероятный наследник Цзэу-цзюня. Ну, – тут юноша закатывает глаза, – пока что, по крайней мере. Просто… слухи ходят, конечно. Первый вероятный наследник Цзэу-цзюня, которого тот никогда не привозил погостить в Пристань Лотоса. Мысль в голове у Сечжу со щелчком встает на место, как деталь головоломки. – О, так ты отцов племянник, Син-эр, – не особо тактично выдает он, решив не заострять внимания на статусе своего нового друга, оказавшемся даже выше (и неудобнее) его собственного. Вместо этого он замечает: – А я думал, в Облачных Глубинах не сплетничают. По крайней мере, так Лань-бофу говорил. У вас же есть запрещающее правило? Цзинъи пинает еще один попавшийся ему под ноги камешек, в этот раз отправляя его удариться о древесный ствол, и смотрит на него так снисходительно, словно это сам Сечжу здесь запертый в стенах своего ордена неискушенный мальчишка, которого до сегодняшнего дня даже родне показывать не хотели. – Везде сплетничают, Сечжу! – заявляет он поучительным тоном. – Если умеют, естественно. Странно пояснять это ученику великого ордена, первые лица которого известны таким уровнем бесстыдства, что позволили себе украсть у Облачных Глубин Второго Нефрита! Сечжу прыскает, пряча смешок в рукав, и с притворным возмущением парирует: – Моего отца никто не крал, – потрясающе приятно в обществе нового друга без опасений называть Ханьгуан-цзюня своим отцом. – Он сам решил к нам присоединиться, потому что мы с папой слишком хороши, чтобы можно было устоять перед нами! – а говорить вслух такое – еще приятнее. Цзинъи хохочет, запрокинув голову и наконец переставав терзать мыски своей обуви всеми попадающимися ему на пути камешками, – и вдруг на мяо застывает с прикипевшей к утонченному лицу улыбкой. А потом, все также завороженно глядя вверх, шепчет, едва шевеля губами: – Сечжу. Не двигайся. Там тими. В его голосе столько восторга, что Сечжу даже слегка удивляется. Цзинъи звучит так, словно никогда не видел лесного духа или не охотился в одиночку в окрестностях своего собственного ордена. Впрочем… что ж, учитывая, что до этого они ни разу не виделись, и даже сующий всюду свой нос Цзинь Лин никогда не рассказывал о наследнике Лань, наверное, это не так уж и далеко от истины. Очень медленно Сечжу поднимает голову вверх – и тоже видит притаившегося в древесной кроне монстра. Этот тими выглядит как маленькая уродливая обезьяна; там, где он прикасается к ветвям, листва довольно быстро жухнет и начинает облетать, однако особенно ущерба окружающей поляне монстр нанести явно не успел. Очевидно, он из тех существ, которых старшие адепты Гусу Лань, ответственные за облаву в этом году, специально отловили и выпустили в эти угодья. Тими смотрит на них грязно-желтыми глазами с узким вертикальным зрачком и, поняв, что его заметили, издевательски скалится острыми мелкими зубами, как будто действительно может испытывать удовольствие при мысли о том, что его ждет сражение с двумя заклинателями. Как будто может мыслить. …а вдруг и правда может? Но серьезно поразмыслить над этим вопросом Сечжу, конечно, не успевает. Цзинъи хватает его за запястье и дергает ближе к себе, нарушая их с монстром взаимообмен взглядами. Восторг во всем его существе так и кипит. – За ним?! – едва не подпрыгивая на месте от возбуждения, восклицает он – и тими тут же, как по команде, срывается с места, исчезая в желтеющей от его прикосновений разлапистой листве. Ничего возразить новому другу Сечжу не успевает, но, когда они тоже бросаются вперед, неожиданно обнаруживает для себя, что ему и не хочется.

*

Тими оказывается грозным противником невзирая на свой небольшой размер и неказистую наружность. Сечжу в полной мере оценивает правоту родителей, вынуждающих учеников ордена день за днем развивать не только свою силу, но и ловкость. Не будь сам Сечжу достаточно гибким благодаря своеобразным тренировкам от Ян-гэ, обожающего плеваться косточками своим противникам прямо в лоб, у него на теле появилось бы по меньше мене не меньше десятка болезненно нарывающих язв. Однако вечером, хорошенько повалявшись в траве после схватки с монстром и напоровшись на ленивую стаю живых мертвецов, когда Цзинъи потащил его искупаться в по-горному ледяной мелкой речке, Сечжу возвращается к шатрам Юньмэн Цзян целым и невредимым. И, странное дело, попрощавшись с Цзинъи, собирающимся делиться впечатлениями с Цзэу-цзюнем, он ни мгновения не раздумывает над своим собственным маршрутом. В конце концов, для чего ему преимущества, если не для того, чтобы их использовать? Родители чинно ужинают, когда Сечжу мягко трогает колокольчик над завесями принадлежащего им шатра, сообщая о своем появлении. Папа тут же подскакивает с места и начинает хлопотать, усаживая его за низенький переносной столик и подвигая поближе блюдца с закусками для хого. Зная, что в Облачных Глубинах их ждет только пресное угощение, Юньмэн Цзян везли с собой свою провизию, так что Сечжу не удивляется, увидев среди закусок мясо и лотосовые корни и учуяв в запахе бульона пряные травы. Напротив – издав короткий стон благодарности, он спешит утолить голод, впервые за долгое время не особо жалея о том, что пока не достиг совершенства в инедии. Отец смотрит с легкой укоризной, но Сечжу видит притаившуюся в уголках его рта маленькую улыбку, так что даже не пытается выглядеть прилично, пока насыщается, а вот папа хихикает над ним в открытую, ласково и совершенно по-мальчишески. – Мы думали, ты сегодня нас не навестишь, – говорит он, подавая Сечжу пиалу, наполненную явно только недавно заваренным чаем. В этом замечании нет ни капли укора, но Сечжу моментально чувствует себя глупо и отставляет в сторону только принятый из рук в руки чай. – Я… – пробует он, пытаясь вместе с кусочком лотосового корня проглотить и вставший у него в горле комок, но ничего не выходит. – Лань Цзинъи сказал, что он тоже немного Вэнь, и из-за этого в ордене о нем ходят слухи, – говорит он в итоге вместо того, что хотел сказать. Родители переглядываются. В шатре уютно пахнет едой и благовониями, но атмосфера, до того бывшая теплой и легкой, после этих слов ощутимо тяжелеет. Не так, словно кто-то злится, а так… словно кому-то грустно. Сечжу чувствует себя еще глупее, чем прежде, но теперь к этому ощущению примешивается еще и чувство, будто он ляпнул что-то крайне бестактное. Папа смотрит на отца довольно долго, и в итоге отец кивает. Выглядит так, словно между ними произошел какой-то безмолвный разговор. Не то чтобы это было удивительно, его родители обожали так делать и нередко раздражали Вэнь-има и Цзян-шушу своей уникальной возможностью понимать друг друга без слов. – Что ж, – наконец со вздохом подает голос папа. – Очевидно, если маленький кролик так сказал, значит, это имеет место, – он говорит так, словно этот факт известен ему давно, и Сечжу хмурится. – Получается, – медленно уточняет он, – его родители умерли? И ему помогли? Но тогда почему он… – «первый вероятный наследник Лань-бофу». Слова не успевают сорваться с его губ, потому что он… понимает. Отец прослеживает за изменениями в его лице, выражение которого сейчас, в семейном кругу, не нужно держать спокойным и уверенным, и слегка поджимает губы. – Его отца действительно нет в живых, А-Юань, – взвешенно говорит он, явно очень осторожно подбирая слова. – Но лишь потому, что когда-то его маму, мою двоюродную сестру, не успели от него спасти. Сечжу вздрагивает от мерзкого ощущения бегущих по телу мурашек и часто моргает, оглядываясь на папу в поисках поддержки. – Т-то есть… – то есть все это время Лань Цзинъи был частью Гусу Лань, имея такую историю?.. Насколько же тяжела такая жизнь? Мелкие проблемы наследника Йоулин Ди в общении с завидующими его положению сверстниками уж точно ни в какое сравнение с таким не идут. Папа расстроенно кивает и придвигается к нему, прижимая к своему боку в утешительном объятии и ласково потирая ладонью напряженное предплечье. – Да, – медленно тянет он, вольно или нет, но отвечая мыслям Сечжу. – Он очень веселый, но очень несчастный мальчик. Думаю, было бы здорово, подружись вы. Но, конечно, не из-за этого, а только если вам самим этого захочется. – Мы договорились переписываться перед тем, как Цзинъи пошел к Цзэу-цзюню, – рассеянно отвечает Сечжу. Интересует его сейчас совсем другое. – Почему он никогда не был в Пристани Лотоса? Потому что его прячут? Его мамы поэтому не было на облаве? Мысли в голове похожи на кучу склянок из Дома Целителей – все острые и дурно пахнут, но разобраться и дойти до истины необходимо. Отец делает глоток своего чая и прочищает горло, определенно тоже не слишком довольный темой сложно дающегося ему разговора. Но – отвечает: – Да, поэтому. Так как дядя – его родной дедушка, на правах старшего в семье до недавнего времени он запрещал ему покидать пределы ордена. Это значит, что, как и Лань Луань, Цзинъи все это время жил довольно уединенной жизнью. До того, как начал учиться, он даже общался только с членами семьи. Звучит исчерпывающе – как раз в стиле тех нравов, в которых сам отец и вырос. Иногда Сечжу даже интересно, как вышло, что он настолько спокойно относится ко всем папиным хаотическим привычкам. Да и вообще к жизни в Юньмэн Цзян. В конце концов, воспитаннику такого ордена, как Гусу Лань, наверняка поначалу приходилось сложно в таком пестром местечке. Жаль, что Сечжу был слишком мал, когда родители только поженились, чтобы действительно что-то об этом помнить. – Но… почему так? – беспомощно выдыхает Сечжу после долгого молчания. Кролика-Лань жаль едва ли не до слез. И ведь что такого он сотворил? Родился? А его мать? Как будто она виновата в том, что с ней случилось! Папа притискивает его к своему боку еще крепче и невесело цокает языком. – Понимаешь, ребенок, – вздыхает он с явным неодобрением, – в клане считается позорным то, что Лань Луань оставила Цзинъи, хотя он плод насилия. Понятное дело, мало кто из учеников ордена знает тонкости их семейного положения, но их образ жизни, это… – тут он снова переглядывается с отцом. – Это своего рода наказание. Так что и говорит он сам за себя. – Звучит ужасно, – Сечжу хохлится. – А ведь поглядишь на Лань-бофу, так кажется, что все в Облачных Глубинах праведны как небожители… – пока что это выглядит самым большим разочарованием в его едва начавшейся взрослой жизни, и Сечжу даже не знает, к печали это или же к радости. Отец наконец отставляет свою пиалу в сторону тоже садится ближе. – Для Син-эра это и правда неприятно, – соглашается он задумчиво. – Все-таки племянник – большой непоседа. Однако Луань… – строгие складки в уголках его рта разглаживаются. – Она видит это иначе. Ей проще жить в тишине гор, чем в шепоте чужих пересудов. В конце концов, не все Облачных Глубинах такие праведные, как Сичэнь. – Да, – фыркает папа, – большинство так называемых праведников в Облачных Глубинах – такие же, как и у нас в Пристани Лотоса. Любят осуждать людей, о чьих судьбах и чувствах на самом деле не имеют ни малейшего понятия, лишь на основании того, что сами никогда не попадали в сложные ситуации. Очевидно разозлившись из-за этой мысли, он тянется к блюдцу с острым перцем и вскоре очень ожесточенно жует. По шатру тут же расплывается умопомрачительный запах, отец чихает, и Сечжу отчего-то вдруг разбирает нервный смех. Он тянется к блюдцу и утаскивает острый стручок для себя тоже. Способ папы справляться с недовольством оказывается действенным. Уже от одного надкуса по всему рту разливается жар, и в одно мгновенье Сечжу кажется, что своим выдохом он способен сжечь дотла всех причастных к изоляции его нового друга недоумков, сколько бы им ни было лет и какими бы они ни слыли уважаемыми заклинателями. – Это отвратительно! – сжевав три стручка и запив их теплым бульоном (а бульон – чаем), выдает Сечжу в итоге. – Ведь ни Цзинъи, ни его мама ни в чем не виноваты! Виноват только тот Вэнь! – такая демонстрация чувств для него не очень типична, но в данный момент он чувствует, что вполне может себе ее позволить, тем более, что родители всецело разделяют его точку зрения. Отец мягко приглаживает его встопорщенную челку и вытягивает из волос застрявший там листочек, которого сам Сечжу, очевидно, не заметил, когда они с Цзинъи приводили себя в порядок после гонок за тварями по лесу. – Людям свойственно осуждать других, не задумываясь о том, как поступили бы они сами. Мы можем только смягчить ущерб, – в этот раз на его лице появляется настоящая улыбка. Она не радостная, а печальная – и оттого еще более редкая. Сечжу жадно впитывает ее, запечатлевает в памяти – и несознательно тянется к ласковой ладони, исчерченной шрамами от струн, начисто позабыв, что вообще-то уже взрослый, и ему такие проявления нежности ни к чему. Папа мягко отстраняется и встает. Краем глаза Сечжу замечает, как он быстро и бесшумно раскатывает по полу до того стоящие под стеной шатра походные постели. – Цзинъи – будущий глава ордена, – в это время, словно так и нужно, мирным тоном продолжает отец. – Это известно. Он признан, и, когда придет время, нашим делом будет его поддержать. – А сейчас не надо, что ли? – бурчит Сечжу и утыкается ему лбом в плечо, опять растрепывая только приглаженную челку. Ласковая родительская ладонь, только что утешающе гладящая по голове, укоризненно тянет его за растрепанные волосы – и тут же вытягивает из пучка удерживающая тяжелые темные пряди шпильку. Самую любимую, с розовыми агатами. – И сейчас надо, – тем же мирным негромким голосом отзывается отец, разворачивая его к себе спиной. – Просто иначе. Я уверен, – прочесывая его волосы сначала пальцами, а потом и извлеченным из рукава гребнем и выбирая из них мелкий сор и травинки, говорит он, – ты вполне справишься. Сечжу зажмуривается, чувствуя, как жжет под веками от безумной смеси благодарности, нежности и тоски (и перца) – и резко кивает. Конечно же он справится. Не то чтобы для хорошего отношения к хорошему человеку требуется много усилий. И что уж точно неважно, так это какого он происхождения и какие у него родственники. Ночевать в ученические шатры тем вечером Сечжу так и не приходит.