Задача со звездочкой

      Давид Как странно иногда находить единодушие в том, кого предпочел бы заштриховать в памяти перманентным черным маркером. Встретившись впервые за три года, оказавшись за тысячи километров от родного города в одном и том же месте, мы заключаем в момент пересечения наших взглядов и ахуя узнавания какой-то негласный договор о неразглашении. Прикидываемся, что не знакомы, хотя вокруг ни души, которая бы уличила нас в обратном. Не замедляясь даже, когда пересекаемся в коридоре — молча проходим мимо друг друга в разные стороны. Беляев в триколорной куртке и мокрых, будто после стирки не высохли, темных джинсах, из-за которых шаг у него скованный и неловкий, совсем не то, что его вольные отточенные прыжки на помосте. Смотрел я с ним трансляцию чемпионата позапрошлого года. Гладко, четко, на твердое серебро. Мы здесь, преимущественно будущие физруки, тренеры, спецы по ЛФК и прочие — кто «по призванию», кто по вылету из-за травм или недожатых медалей и кубков, — по спортивным каналам торчим жестко. Это как бывшей по пьяни писать. Так же несолидно, незачем, палит неотгоревшие чувства, а все равно тянет. Смотреть, как другие конкурируют в спорте, который однажды захлопнул дверь перед твоим носом, бурчать под пивко перед теликом, что ты-то мог бы лучше, хотя на деле, конечно, не можешь уже давно. Беляев проходит мимо, но я вижу, что потирает запястье под рукавом куртки. Типа помнит. Типа такой привет из прошлого и «Я тебя узнал, Давидушка». На лице у Беляева появляется выражение стыда и одновременно — отвращения, будто я, как несмываемое пятно на его блистательной репутации, вдруг напоминаю ему, что он тот еще мудень. И так хочется за это втащить ему по еблету некогда сломанной рукой. Но Беляев проходит мимо, за моей спиной ускоряя наконец неуклюжий шаг, а я не окликаю его и не припираю к стенке. Будто я выше мести, хотя на деле просто полон злорадства, когда накатывает понимание. Он сейчас здесь, в моей общаге моего универа в Москве. Ему девятнадцать, и его не было ни на Чемпионате страны прошлого года, ни на знаковых соревнованиях, ни в Лондоне на только что отгремевших летних Олимпийских. Не смог, не выжал. Он второсортный теперь, как и я? Что случилось? Травма? Или бывшую звезду Дальнего Востока «ушли» из спорта более талантливые и везучие новички? Думаю о Беляеве, пока иду к себе в комнату, но там уже, на пороге, увидев раскрытый чемодан, который еще предстоит разобрать, с удовольствием посылаю мысли о нем нахуй. Меня ждет новый учебный год, второй курс, Владик за тысячи километров отсюда, как и родной двор и родной отец, зыркавший на меня волком, когда вернулся на летние каникулы и стоял за кассой в его пивнухе. Этим летом пришлось особенно тяжко. В какой канал ни ткни — везде Олимпийские, по радио — Олимпийские, в интернете — Олимпийские. Батя смотрел, стиснув челюсти, каждый день с каменным лицом, а мужскую гимнастику еще и пересматривал. Небось представлял нас обоих в Лондоне и жалел, что не сломал тогда мне и вторую руку в комплект. Хули, все равно я ему загубил все мечты на мое великое будущее, а получил за это, по его мнению, ничтожно мало. Вырваться обратно в Москву — раю подобно. Так что я иду разбирать чемодан, пока не приехали соседи по комнате и не отжали большую часть полок в шкафу. И мне абсолютно насрать в этот момент как на Беляева, так и на батины разбитые надежды.       Игорь Снова вижу его после дурацкой встречи в общажном коридоре уже на посвяте в Измайловском. Зелено, дорожки ухоженные, погода к вечеру стала приятная и солнечная, я стал немного под градусом после двух банок пива, выпитых еще в корпусе после основного мероприятия — и все вроде бы не так паршиво, как мне мерещилось летом на вступительных, оказавшихся удручающей легкотней после оставшихся за плечами побед серьезного толка. В детстве я бывал в Измайлово пару раз — мы с родителями приезжали в Москву, — но ни черта уже не помню и не могу сравнить впечатления тех лет с сегодняшним днем. Да и тогда мне не до города было. Все впечатления забрал на себя спортивный комплекс, оснащенный поролоновыми ямами и батутами, напичканный лучшим по тем временам оборудованием, которое мне на Дальнем даже не снилось. Привыкал я к хорошим снарядам добрых две недели, занимался в Москве счастливые три месяца и помню, какими глазами, полными разочарования, взглянул, вернувшись во Владивосток, на убогий зал нашей ДЮСШ. Тренер, конечно, старался вывозить нас на другие базы и даже в другие города, но разве сравнишь это со столицей? Теперь Москва снисходительно смотрит на меня, верившего, что вернусь к ней ни много ни мало олимпийским чемпионом, и ее солнце, играя по листве и слепя глаза, смеется над моей наивностью. Где теперь тот пацан, который «вырвался и смог»? Где теперь его слава, медали и гордость? Смеется, наверное, про себя и Давид. Когда я в хвосте компании перваков подхожу к месту общего сбора в пикниковой зоне, вижу его, как магнитом взгляд тянет, в толпе у накрытых выпивкой и закусками уличных столов. Давид не первак, а второкурсник, каким мог быть и я, не убей последний год на бестолковые попытки взять в спорте реванш. Сквозь кровавые слезы, стертые до костей ладони, ноющую боль в правой ноге, на которую до сих пор слегка прихрамываю. Пока мать не сказала: «Все. Хватит. Видишь же, не получается. Пора закругляться». Перелом не мешает мне быть хорошим спортсменом, но мешает стать вновь спортсменом олимпийского уровня. Приветочка от кармы. Моя нога и не мой Давид, который тусуется с однокурсниками на моем посвяте и, судя по банке пива в одной руке и сигарете — в другой, в рот ебал стереотипы про поголовный зож тренерского факультета. Я сегодня пью в первый раз. Не хотел отрываться от коллектива и общего веселья по случаю посвящения в студенты. Не хотел с порога, как было во Владике, заявлять о своей нитакусечности и показывать, что считаю себя выше всех остальных, сильнее, круче. Что и греха таить, предложенное соседями по общаге теплое пиво было мерзким, но я его выпил, чтобы заручиться в новом месте хоть каким-то приятельством. Не думаю, правда, что алкоголь помог мне заполучить друзей — те же два соседа, кинув меня, молчавшего во время их беседы, еще по дороге на пикник, уже вовсю окучивают двух девчонок в модных спортивных костюмах. А моя охуевшая от алкоголя, подкруживающаяся голова и тянущий мочевой пузырь не говорят спасибо за оригинальный способ быть своим в доску для однокурсников. За всю жизнь у меня был один друг. И я его просрал точно так же, как впоследствии — славное будущее. По горькой иронии, этот бывший друг сейчас стоит в тени у деревянной беседки. Докурив, бычкует окурок о прорезь опустевшей банки из-под пива и, отмочив шутку, купается во внимании и гоготе облепивших его парней и девушек с факультета. Лающий громкий смех Давида меня режет наживую, пуская по телу дрожь мурашек. В последний раз слышал его смех три года назад. Примерно за десять адских секунд до того, как он завопил от боли, а его правая рука повисла безвольной плетью, и в его распахнувшихся черных глазах, сухих, из которых ни слезинки не выпало, отразился ужас, рикошетом ударивший и по мне. Мы тогда оба поняли, что это конец. Конец нашей дружбы. Конец его пути к пьедесталу. Вновь, как и три года назад, когда я уехал из Владивостока, забрав с собой мечты, принадлежавшие нам обоим, я вспоминаю, как страшно однажды влупил Давиду его отец. У нас не принято было жаловаться и ныть на жестокость родителей или тренеров. Это было данностью — бьют, значит, получаешь за дело. Мы не жалели ни себя, ни девчонок, занимавшихся в том же зале. Спокойно смотрели, как тугую Ольку ее тренер сажала между двух лавок и давила ей на таз, пока Олька, захлебываясь слезами, слюнями и криками, не оказывалась наконец на самом полу. Мы не испытывали на себе других методов дрессуры, с нами тоже никто не был ласков и снисходителен, и мы попросту не представляли, что где-то силу тела и духа воспитывают иначе, а потому не содрогались при виде наказаний, не сочувствовали тем, кто выползал с тренировок с опухшим от слез лицом. Но мои родители при всей своей жесткости и требовательности, которую просили проявлять ко мне тренера, никогда не опускались до публичных физических наказаний сами. Тем кошмарнее для меня выглядел отец Давида, который стащил его с помоста сразу после неудачного выступления, отволок в раздевалку и на глазах у нашей группы отходил ладонью по телу и в кровь разбил ему губы. Давид ни звука не издал, пока его лупили. Хмурил темные брови, жмурился и молча, вздрагивая под ударами, терпел. Однажды увидев это, я уже не мог не думать о том, что случалось с Давидом за закрытыми дверьми, если его отец позволял себе подобное на людях. И что прощание со спортом высоких достижений для Давида обернулось не только личными обидами и горечью утраченной цели. Я все размышляю в забвении о его разбитых губах, которые сейчас складываются в беспечную, чуть пьяную улыбку так легко, словно наше прошлое приснилось мне в кошмаре. Но впечатление рассеивается, стоит Давиду повернуть голову и наконец заметить меня в стороне от кучек, в которые сбились перваки и старшекурсники. Улыбка с его губ не сползает, но в выражении лица появляется что-то острое, недоброе. Давид не то моргает, не то прищуривается, как если бы пытался отправить меня куда-нибудь в слепое пятно зрения. Он меня тоже узнал в общажном коридоре, хоть и не подал вида. Он ничегошеньки не забыл. Давид отворачивается, когда на плечо ему прилетает рука его кореша, и больше он в мою сторону не смотрит. Странно, может, но он ни капли не изменился за три года. Да, стал выше на голову, шире в плечах, но в остальном Давид ровно такой, каким я его бросил во Владивостоке. Черты лица те же. Те же черные непослушные кудри. Даже шмотки на нем — как я привык. Черный свитер, светлые джинсы, кроссы. Давид на моей памяти всегда гонял либо в мягком черном свитере, либо в форме, третьего не дано. Давид отвлекается на треп и очередную сигарету. Веселье на поляне набирает обороты. Все вокруг курят, пьют и закусывают через раз. Так дико после аскетического режима сборов, спортивных школ и подготовки к чемпионатам наблюдать, как бухают спортсмены. Две выдутые банки пива молят отпустить их восвояси, а я лишь беспомощно переминаюсь с ноги на ногу и оглядываюсь в поисках какого-нибудь общественного нужника, но ничего вокруг, кроме столов и занятых нашими беседок, не вижу. Боюсь, что если пойду на поиски, потеряюсь и не найду обратной дороги ни к пикнику, ни к выходу из лесопарка. — Эй, а ты Беляев, да? — спрашивает меня незнакомая девушка, проходя мимо с добавкой шампанского. Она заинтересованным взглядом окидывает меня с головы до ног и уточняет: — Это ты золото взял два года назад? На чемпионате? — Серебро, — поправляю на автомате. Никакого желания заводить светских бесед не испытываю, учитывая свое незавидное положение, и потому, задавив гордость, спрашиваю тихо: — Не знаешь, есть тут туалет? — Все кусты твои, — хмыкает девушка и, улыбнувшись, идет спиной вперед к позвавшим ее подругам, добавляя напоследок: — Классно тогда выступил. Я почему-то запомнила, что золото. Чуть не скриплю зубами от досады и желания ввернуть, что до золота там был миллиметр, мы шли ноздря в ноздрю. Хотя какая, нахер, теперь разница? Золото, серебро, бронза, шоколадная медаль — победы значат что-то, пока ты их приносишь, пока они как ступеньки на лестнице, ведущей выше и дальше. А не когда стеклянная дверца алтаря имени великолепного меня в родительском доме со всеми грамотами, медалями и кубками закрылась и вряд ли откроется вновь не с целью влажной уборки. В кусты мне ходить не хочется, но выбора у меня, как ни крути, нет. Выискав взглядом запущенную, еле-еле протоптанную дорожку между деревьев, уходящую глубже в лесопарк, прихрамываю туда, никого не предупреждая. Впрочем, мне и не у кого отпрашиваться. Забираюсь подальше, пока не стихнут в отдалении голоса, смех и музон из чьего-то плеера. Схожу с тропинки к большому дереву и, оглянувшись по сторонам, расстегиваю наконец ширинку. Понятия не имею, зачем вообще согласился на пиво и на посвят, если представлял ясно, что выльется это в то, что я весь вечер просижу на лавке в гордом одиночестве. Быть милым и веселым в незнакомой компании я не умею. Болтать ни о чем — тоже. Я умею только конкурировать и бороться, чем все детство и начало юношества занимался даже с Давидом, которого считал своим лучшим другом. — Хромая стала псинка, — раздается вдруг смутно знакомый низкий голос у меня за спиной, и я, дернувшись от неожиданности, чуть не прищемляю член молнией джинсов, резво застегиваясь. Оборачиваюсь и натыкаюсь на пронизывающий взгляд карих глаз Давида. Вряд ли он поперся сюда со мной говорить. Наверное, тоже облегчиться шел, но по какой-то причине свернул с тропинки, меня увидев, и решил, что именно сейчас идеальный момент, чтобы вспомнить о давнем знакомстве. Давид спрашивает блекло, не замечая, как меня трясет от необъяснимого страха пополам со стыдом: — Нога? — П-правая, — отвечаю, заикаясь, и не могу, как ни пытаюсь, выглядеть ни равнодушным, ни спесивым, ни даже на ноготочек уверенным в том, что вообще имею право с ним разговаривать. — П-перелом. После… после серебра два года назад. На тренировке. Давид улыбается, как будто я ему сообщил, что он выиграл миллион. Или еще круче — что он выиграл в Лондоне этим летом. — Хорошо, — тянет Давид, сунув помятую пачку сигарет в задний карман джинсов, и идет обратно к тропинке, чтобы спустя несколько секунд потеряться из вида среди деревьев. Ему больше от меня ничего не надо. Справедливо. Я это, наверное, заслужил. Но меня потряхивает с головы до пят от обиды, унижения, мерзкого привкуса поражения во рту. Не помню, как возвращаюсь к компании на поляне. Смутно помню, что дальше делаю. Кажется, хватаю первую попавшуюся банку со стола и залпом выпиваю. Перебарываю тошноту и нахожу себе тотчас добавку. Заливаю панику и раздрай в сознании до тех пор, пока в голове не остается ни одной мысли, связанной с Давидом или гимнастикой. Мир вращается вокруг в мельтешении света фонариков среди опустившихся на парк сумерек, в ушах дубасит музыка и чужой смех, который смешивается с истерическим — моим. Я танцую, проливаю пиво себе на куртку и на куртку своего однокурсника, с которым горланю «Батарейку» надорванным голосом. После пробела в памяти, не дающего подсказок к тому, как я дошел до этого, мы увлеченно сосемся в беседке с девушкой, которая спрашивала меня про золото на чемпионате. Спустя еще полчаса я благополучно блюю в кустах, куда она меня отправляет. А потом ничего. Ничего не помню вплоть до двери моей комнаты в общаге, которая расплывается перед глазами, не позволяя ухватиться за ручку. Меня сюда на себе притащили. Сам бы я точно не доковылял. И конечно, когда я с трудом фокусирую взгляд на моем спасителе, который неласково сбрасывает мою руку с плеча и подталкивает меня, я узнаю Давида. Неловко оступившись на заплетающихся ногах, врезаюсь в дверь. Не могу разглядеть выражения его лица. В ушах тянется заевшей пластинкой его «Хорошо… Хорошо… Хорошо», напоминая все, о чем я тщетно пытался забыть. Спрашиваю, не надеясь, что издаю звуки четче несвязного мычания в дупель пьяной свиньи: — Я могу… шт-т… сделать… штб ты мня… прстил?.. Боже, какой глупый вопрос. Кто тянул меня за язык? Давид молчит несколько секунд, не то удивленно, не то собираясь с мыслями для ответа. — Исчезнуть нахуй, например? — произносит вкрадчиво. А после разворачивается и уходит.