Задача со звездочкой

      Игорь — Вы приборы натерли? — спрашивает Давид, выглядывая в курилку, куда Алла силком вытаскивает меня, чтобы пожаловаться на сломанный ноготь, перемыть кости второй смене, которая оставила нам в подарок липкие столы и присохший к полу кусок мясной котлеты, и непосредственно покурить. Я не в восторге от роли бесплатного психолога, но ушлый голосок в голове подсказывает, что с Аллой лучше не ссориться. Мне хватает и Родионова, который считает, что день прожит зря, если он не поставит мне исподтишка штуки четыре подножки. Учитывая, что я раскусил логику его выпадов, смотрю в оба и наловчился избегать полетов носом в дверные косяки, Родионову скоро наскучит потерявшая смысл забава — и он придумает что-нибудь новенькое. Пока помимо спортивного зала, где все мы под присмотром тренера, работа остается вторым моим островком безопасности, я берегу его что есть сил. И потому покорно отираю спиной бетонную стену открытой подвальной лестницы, когда Алле надо покурить перед сменой или после нее и слить накопившуюся жажду поболтать в свободные уши. Участие мое при этом в разговоре вовсе не обязательно — считаю, я отлично устроился. — Ой! — говорит Алла, туша сигарету. — Булками шевелите, — требует Давид нетерпеливо, — у нас ничего не готово. А еще столы надо подвигать. — Я подвигаю, — вызываюсь, протискиваясь мимо него бочком в подвальный коридор. Прячу от Давида, потирая висок под сбитой налево челкой, ссадину и синяк от встречи с углом информационного стенда. Иногда Родионову все же удается попасть в слепое пятно и застать меня врасплох. Не жду жалости от Давида. Скорее не хочу язвительных комментариев на тему, что сам напросился. Алла идет натирать приборы, а мы с Давидом передвигаем столы для трех броней на большие компании. — К лампам, может? — предлагаю, посмотрев в угол. Освещение в ресторане не ахти. Может, это и приятно для тех, кто коротает здесь вечера, но мои глаза за неделю с небольшим после каждой смены становятся как у крота. Светофоры слепят по пути в общагу, а в телефон невозможно смотреть минимум полчаса. — Троих запрешь у стенки, — возражает Давид прагматично, продолжая вместе со мной держать стол на весу, — потом к ним не пролезешь. Опыта у Давида в общепите больше, я бы даже если захотел, не стал спорить. Каждый наш разговор оборачивается для меня цепной реакцией приятных мурашек по коже. Не знаю, за что мне привалило счастье запросто с ним общаться. Только по работе, разумеется, но хреновее мне от этого не становится. Два через два мы с ним просто Давид и Игорь без добавки «и вся эта хуйня из прошлого» — и я совру, если скажу, что не лечу в ресторан как на праздник. Зная, что выползу измочаленным и смертельно уставшим. Что ночью буду на стенку лезть от храпа соседей и снова не высплюсь. Похуй. Зато здесь и сейчас мне вроде как дозволено быть поблизости от него на законных правах. Дождавшись моего кивка, Давид удобнее перехватывает край стола правой рукой. Меня передергивает, и надеюсь, он этого не замечает, пока мы прем со столом в другой конец зала. С его предплечьем все в порядке: я своими глазами видел, как непринужденно, без попыток поберечь руку, побаливай она в процессе, Давид крутил флопы на конь-махах в начале недели. Но меня не было рядом эти три года. В травмпункте во Владике ему наложили гипс, мы притащились в бреду и опустошенном молчании ко мне домой («Отец убьет, если увидит»), прокрались на цыпочках мимо родительской спальни, а потом всю ночь притворялись спящими: он, тихо скуливший от боли на моей кровати, и я — который слушал это, умирая, на тонком матраце на полу. На рассвете Давид, поднявшись почти неслышно, неуклюже накинул куртку на плечи и, переступив через меня, не став «будить», ушел домой. Больше я не видел его. И как если бы не было трех лет, как если бы они пролетели в липком холодном тумане и заняли ничего не значащую страницу дневника, я встретил его в коридоре общаги, будто расстался с ним вчера на рассвете, проводив взглядом его растаявшую фигуру на пороге своей старой комнаты во Владике. Сложно поверить, что теперь он может тягать тяжелые столы и выступать на снарядах. Расставляем столы, Алла заканчивает с приборами, и Давид предлагает еще раз показать мне, как забивать первый и второй курс в кипере, чтобы не носиться бешеной колбасой на кухню после каждого заказа и не краснеть перед поварами, объясняя, что суп гость хочет получить после салата, а не наоборот. А я просто дебил криворукий, который сразу не внес требования через программу. — Карту прогоняешь, — объясняет Давид, опираясь о стейшн и поглядывая в экран, пока я воюю с шайтан-машиной, — допустим, у нас мясная тарелка первым курсом, и бургер — вторым. Потом вот сюда тыкаешь… Ага. Ну вот, — комментирует Давид, когда я справляюсь с задачей за несколько секунд. — Ниче сложного. Молодец. «Молодец» как током по венам пробивает. Ненавижу до зубовного скрежета и обожаю до жара, стекающего вниз по горлу, небрежно слетающую с его языка похвалу. Доброго слова от Давида я не достоин. К тому же молодец я сейчас, потому что не дурак и все понял с первого раза. Но едва в зале появляется толпа, а меня кусает за зад запара, в кипящем и бурлящем смехом и разговорами море людей панель кипера расплывается перед глазами, а пальцы упрямо тыкают не туда. Чувствую себя непробиваемым бараном, который складывает две счетные палочки и получает три. — Еще бы вечером не проебаться, — бормочу вполголоса, убирая карту в карман фартука. Уже неделю с небольшим работаю, как-то несолидно косячить так же, как и в начале. Давид опирается ладонью о стейшн, осматривая зал. Выглядит он даже в фартуке с катышками и футболке далеко не первой свежести, с растрепанными кудрями и тонким следом от пены для бритья на челюсти, как тот его тезка из мрамора, сосредоточенный на предстоящем поединке с Голиафом. Его девушка вообще понимает, какая она счастливица? В зал заглядывает парочка гостей, Давид бросает короткий ленивый взгляд на Аллу, и та, надув губы, нехотя плетется обслуживать. Давид же зачем-то продолжает рядом стоять, а я, то ли застигнутый врасплох продлением паузы, то ли опьяненный пряным и густым ароматом его духов, который смешивается со шлейфом пота, позволяю себе малодушие воспользоваться моментом и тяну нить разговора дальше: — Ты тоже долго привыкал?.. Это не первый вопрос, который я ему обращаю по работе. Но тень немого удивления по лицу Давида проскальзывает, как в первый. Гадает ли он в подобные моменты, откуда я дерзость беру общаться с ним как ни в чем не бывало? Или он тоже напоминает себе, что здесь нет места нашему прошлому, и эта мысль его устраивает и успокаивает? Ведь отвечает он без намека хоть на одну недовольную ноту в голосе: — Да до сих пор привыкаю. К киперу — месяц почти… — Все воркуете? Мы оба как по команде поворачиваем голову в сторону Федора, появляющегося с опозданием в час из дверей бэка. Федор застегивает верхнюю пуговицу белоснежной рубашки и широко зевает, словно кот, которого оторвали от долгого сладкого сна, и улыбается, будто ему предложили сметаны, когда смотрит на Давида. Смене к третьей я понял, почему Давид окрестил Федора неприятным типом. Не знаю, кем надо быть, чтобы не заметить, что Федор каждым словом, взглядом и действием откровенно его клеит. И ощущение, что видит во мне какую-то скрытую угрозу, потому что как только мы с Давидом оказываемся на расстоянии двух метров друг от друга, Федор немедленно появляется рядом и теснит меня в сторону — примерно как сейчас, журча противным манерным голоском: — Игоречек, пойдем поможешь мне цветы полить. Приходится бросить Давида у стейшна и идти вместе с ним. О бунте не заикаюсь даже мысленно. Федор — начальство, он в ресторане, как и тренер в спортивном зале, — лицо, чьи указания не должны подвергаться ни сомнениям, ни протестам. Пусть и понимаю, что меня тупо сплавляют подальше. Интересно, что думает Давид?.. Очевидно, Федор его бесит, но вряд ли по факту наклонностей, которые отпечатаны у него на лбу. Помню, каким неуклюжим, неловким и быстрым был поцелуй. Пьяным от неоправданных надежд. Тогда я еще не был противен Давиду, и может, я вспоминал бы тот момент чаще, умей отделить его от боли, которой все обернулось. «Так нельзя! — выкрикнул я, задыхаясь от несправедливости. Я надеялся, мы никогда не признаемся друг другу, и это не встанет между нами неодолимым препятствием, не помешает продолжить борьбу за чемпионский титул, которым мы дышали. А он безжалостно разбил мою мечту, встав посреди ее тусклых осколков во всем великолепии. Он был лучше. Лучше. Нужнее. И как же я ненавидел собственную слабость перед ним. — Ты не имел никакого права!» Давид не понимал, что натворил. Его глаза смеялись и горько обещали, что я тоже — лучше его мечты. Он заявил: «Мне похуй, веришь? Плевать, кто в сраном конверте». Я ударил его, и он, смеясь, ударил в ответ. «Я так плохо целуюсь?» — может, память играет со мной злые шутки теперь, продавая несуществующий контекст, но сквозь годы мне кажется, что шуткой он прикрывал жуткое разочарование. Что слова мои нанесли ему больше незаживающих ран, чем кулаки. Я бил его, захлебываясь слезами, за то, что хотел его больше, чем взобраться на пьедестал и принять медаль. За то, что он ответил на чувства, которые я отчаялся вытравить из груди. Давид бил меня, смеясь сквозь муку, за то, что я собирался поступиться нами — пока он горел решимостью бросить победу к моим ногам. Я просто хотел, чтобы он снова меня ненавидел. Но не такой ценой. Подошвы кроссовки, попавшей в выбоину в асфальте, его оборвавшегося смеха, падения и хруста его кости. Вода из лейки, которую наклоняю над горшком, проливается на кожаную обивку дивана. — Игоречек, осторожнее, — журит Федор, вряд ли задумываясь над тем, от чего меня заколотило, и тут же тянет клешни, будто я трехлетка-неумеха, требующая поддержки. Направляет сам, моей рукой поливая цветы. А я думаю о Давиде, который все эти годы считал, что я полез в драку, потому что не хотел поцелуя. А не потому, что хотел его больше всего на свете. — Можешь меня по броням сориентировать? — вдруг раздается тихий, со злым надрывом, вопрос Давида за спиной. Федор отлипает, наконец оставляя меня поливать цветы в гордом одиночестве, и идет с Давидом на бэк. Ну и что это было? Скорее Федору, просыпающему все на свете, помощь Давида понадобится, чем наоборот. Может, после Владика и моего предательства у Давида стойкая непереносимость людей вроде Федора? Попробуй я в таком тоне пообщаться с начальством, летел бы дальше, наверное, чем вижу, за двери ресторана — без оклада и стажерского фартука. Впрочем, вскоре у меня не остается лишнего времени на раздумья. Гости приходят один за другим в течение получаса, мы с Аллой носимся на обслуживании левой зоны зала, а Давид в одиночку берется за правую. Бегаю с кухни на бэк, из бэка — в зал, тягая поднос за подносом, печатая чек за чеком. Стараюсь не тупить у кипера и забивать заказы по курсам. Несмотря на опасения лажануть, выдерживаю пытку бронями с достоинством. Время тянется хуже резины. К концу смены с меня сходит десять потов. Руки отваливаются, голова не варит, и засидевшихся до закрытия гостей я провожаю скорее с оскалом загнанной лошади, чем с милой улыбкой. Сил нет даже пересчитать чаюху, поэтому я просто пихаю мятые купюры в общую банку, плевав на то, увижу эти бабки или нет, и плетусь на подкашивающихся ногах в раздевалку. Падаю на скамью, прислонившись затылком к шкафчику, и закрываю глаза. Судя по всему, видок у меня паршивый донельзя. Потому что Алла, которая присоединяется спустя минуту, переодевается молча, шурша одеждой и распыляя цветочный дезик. Ну или у нее тоже язык не шевелится после нескольких часов, что мы ни разу не присели. — До субботы, — говорит устало Алла, закрыв шкафчик. — Пока… — откликаюсь и остаюсь один. Ненадолго. Дверь раздевалки оглушительно хлопает, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности, распахнуть глаза и напороться с лету на взгляд Давида. Глаза у него просто бешеные. Ноздри раздуваются, и выглядит он, будто вот-вот с корнем вырвет дверную ручку, которую сжимает в кулаке. Я так долго ждал его ярости, направленной целиком и безраздельно на меня, что заворожен ею — и какая-то невидимая сила тянет меня подняться на ноги, проехавшись лопатками по ребристым дверцам шкафчиков. Стою под его взглядом ни жив ни мертв, впитывая всеми фибрами души шквал гнева, которым от Давида неприкрыто фонит. — Ты совсем ебанутый? — цедит Давид сквозь зубы, отпуская ручку, и делает широкий шаг мне навстречу. — Я тебе сказал от Феди держаться подальше. Не понимаю, какого черта. Давид меня жжет черными глазами из-под ресниц, не позволяя перевести дух, и смысл его вопроса ускользает от меня водой, стремительно протекшей сквозь сито. Я в состоянии думать лишь о том, что он делает еще два шага, оказываясь слишком близко. Легкие на вдохе наполняются его запахом — пряной густотой парфюма и потом. — Ты язык проглотил? — шипит Давид, всматриваясь в мое лицо. — Какого хуя даешь ему себя лапать? Голова кружится, пол чуть не уходит из-под ног — он делает ко мне еще шаг, и в этом движении навстречу столько угрозы, что у меня внутренности крутит от желания дать Давиду ее воплотить. — Ударь, — умоляю хрипло, глядя ему в глаза, — меня. Давид застывает. Окатывает ледяной волной страха за то, что я собью ему весь настрой, а потому выпаливаю быстро: — Пожалуйста, уд… Вздрагиваю, но не закрываю глаз. Кулак Давида впечатывается с грохотом в шкафчик слева от моей головы. — Гадина. Давид сглатывает так шумно, что я это слышу, и вдруг, рванув ближе, давит предплечьем мне на горло. Сильно, до звезд из глаз, с напором, от которого не могу вдохнуть. Хватаюсь за его руку и со всей дури тяну на себя, встречая с восторгом колкую боль в кадыке. Давай. Сделай это. Размажь меня. Давид цепенеет, замечая, что я не пытаюсь оттолкнуть его руку, и вырывает ее из моей хватки сам под мой разочарованный тихий скулеж. Упирается ладонями в шкафчики по обе стороны от моей головы и потрясенно смотрит глаза в глаза. Его горячее сорванное дыхание тяжелыми волнами прокатывается по моему лицу. Дрожу как припадочный, припертый лопатками к холодному металлу. Я не сбежал бы отсюда, даже позволь он. — Что это было? — спрашивает Давид сдавленно, как сквозь спазм в глотке. — Хочу, чтобы ты сделал мне больно, — признаюсь немедленно отчаянным шепотом. «Как было тебе». Давид содрогается. В его глаза страшно смотреть, но я смотрю. Как на помост перед первым своим серьезным выступлением. Я должен — и я смогу. Перетерпеть его ненависть, напиться ей всласть и пропустить сквозь себя. Я должен. — Сделать тебе больно? — повторяет, растягивая гласные, Давид, будто пробует непривычные слова на вкус. — Да. Какое-то мгновение, мелькнувшее и пропавшее в безвестности. Мой затылок ударяется о дверцу, раскрытая ладонь Давида давит на грудь до ломоты в ребрах. Ослепительной вспышкой жжется огонек немого бешенства на темной радужке глаз. Давид вцепляется второй рукой мне в горло, приближаясь, и его губы, сухие и раскаленные, будто угли, крепко впиваются в мои. Пульс скачком заходится в висках. Давид сжимает пальцы с такой силой, что я невольно хватаю воздух ртом, но вместо глотка кислорода получаю укус, лишающий всякой воли, дикий неласковый поцелуй и его язык, который жестко проходится по моим деснам и грубо толкает мой вялый язык. Не это подобно пытке. Не искры, мечущиеся под веками, не жар его рта и давление его руки. Не глухой, отдаленным рокотом, звук, назревающий в его горле. Но то, что Давид отстраняется спустя жалкие пять секунд и буквально отшвыривает меня назад на скамью. — Достаточно мерзко? — спрашивает глухо, встречая мой застланный туманом взгляд, брошенный снизу вверх. Вытирает кровь с губ тыльной стороной ладони. Отворачивается, делая неровный шаг, открывает шкафчик напротив и достает свой рюкзак. Слышу свистящий шепот: — Мудила, блядь. Давид вылетает за дверь, не снимая фартука. Я сглатываю кровь и захожусь нервным смехом в пустоте раздевалки. Лучше всего. Нужнее. Ярче, чем золото, однажды потерявшее смысл и блеск в его свете. Я просрал его и позволил себя ненавидеть. Я уехал далеко и три года потратил в муках. Чтобы так и не перестать его любить.