Задача со звездочкой

      Давид Никакой больше двусмысленности и его попыток между строк и жестов себе что-то надумать. Достало. Для его же спокойствия важно, очевидно, чтобы все оставалось прозрачным настолько, насколько это вообще возможно. Потому задаю Игорю вопрос в лоб: пусть не думает, что я ссыкло и буду играть им и его чувствами ради сиюминутного кайфа и без последствий для будущего. Хочу, чтобы он был частью моей жизни. Я готов нести ответственность за нас обоих, ясно тебе? Судя по заторможенному кивку, поступающему от Игоря под удивленное и тихое «Да», — ясно. Ловлю его за запястье, когда пытается по привычке смыться к последнему столику, на котором не натер приборы, и предупреждаю: — Без паники, понятно? Я твое «да» услышал. — Ну и кто я, по-твоему? — бурчит приглушенно Игорь и, краснея пятнами, выворачивает запястье из хватки. Только он еще и повозмущаться вдогонку может, когда рыльце в пушку. И я смертельно, оказывается, соскучился по тому, какой он… по сути все тот же гордый и неуступчивый. Выводящий из себя, бесячий и мой. — Игорь, — отвечаю с коротким смешком, пожимая плечами. Он морщит нос, фыркает и упрямо идет к последнему столику. Но я вижу издалека, к киперу возвращаясь, что он трет несчастную ложку ручником по десятому разу. В светлой голове сейчас происходит медленная поэтапная загрузка происходящего и осмысление ответа, который он мне дал, заставив что-то в моем животе екнуть, как при заходе качелей на первый круг «солнышка» в детстве. Ощущения — ебануться. Игорю этот факт еще переваривать и переваривать, с ним-то все как раз понятно: нужно просто издалека наблюдать за метаморфозами его поведения и мимики и не пропустить момент, когда до него дойдет наконец, что он выдал. Но остановимся на главном: Игорь сказал, что мне можно быть его парнем. Я раньше не думал о конкретике: казалось, все эти статусы имеют сакральное значение лишь для малолеток и поклонников ванильных цитаток в соцсетях. Херня, приношу извинения, мнение поменялось. Во-первых, это приятно и выцеловывает мое эго с макушки до пят. Во-вторых, еще немного, и у меня ебальник от улыбки треснет. Что, безусловно, играет мне на руку, потому что в заведение начинают заходить первые гости, и мне никакого труда не составляет изобразить лицом, что они самые желанные, самые дорогие и заслуживают сервиса на уровне мишленовского ресторана. Весь вечер чувствую, что сияю — и даже со стороны себя видеть не надо, — как та ложка, которую Игорь надраил. Шучу с гостями, тягаю, летая с кухни в зал, по три подноса, раздаю раскраски детям, в экстазе безостановочно осыпаю комплиментами милую пожилую дамочку, у которой, судя по шарикам и кипам букетов, сегодня юбилей. Игорь в тихое бешенство приходит, походу, что я у него и Аллы из-под носа втихую забираю большую часть броней. Когда его не дергают с его столиков, ходит за мной хвостом и пыхтит в затылок, машинально забирая с моих столов пустую грязную посуду и меняя салфетки в менажницах. — Она у тебя скоро номер попросит, — замечает Игорь мрачно сквозь зубы, когда мы вместе оказываемся на бэке. Не успеваю я рта открыть и сказать, что мне не тяжело справляться со своей нагрузкой: я все-таки старший офик в смене, мне положено. — Кто? — удивляюсь, потому что претензии ждал совсем с другой стороны. Игорь подходит к двери бэка и тыкает в круглое окошко, указывая в сторону юбилярши, выискивающей кого-то взглядом в зале. Наверное, ждет, когда я вынесу ей горячее. Ржач дикий пробирает: на бэк спустя пять секунд влетает, бросив стопку грязных тканевых салфеток, на звук раненой совы испуганная, бледная Алла и спрашивает, все ли со мной в порядке. Игоря, красного аж до кончиков ушей, ветром сдувает обратно в зал, а я захожусь до приступа икоты. Успокоиться целый час не могу. Два моих столика собираются и отчаливают, я немного освобождаюсь и теперь не упускаю случая лишний раз мимо Игоря пройти и ляпнуть мимоходом нечто вроде «Как думаешь, ей нравятся помладше?» Игорь на меня кидает испепеляющие взгляды исподлобья, будто с удовольствием придушил бы давно где-нибудь в раздевалке или сделал мне кляп из моего же ручника. Не знаю, то ли он своеобразно так, через смешной приступ ревности, переживает наш короткий разговор перед сменой, то ли мне реально пора тревогу бить и сообщать юбилярше прямо при Игоре, что у нас с ней ничего не получится, потому что мое сердце занято. Смена заканчивается, и я боюсь немного, что Игорь удерет в общагу в гордом одиночестве. Но он терпеливо ждет меня в курилке и молча, кивком предлагает пролезть следом за ним в брешь в заборе. Романтика общей работы, хули: уходим окольными путями, чтобы нас не запалили, хотя имеем полное моральное право идти вместе в один и тот же пункт назначения. — Ты же несерьезно там? — осторожно спрашиваю уже на светофоре, где только мы да противный красный свет, слепящий глаза после полумрака рестика. — Про ту женщину?.. Номер она, в свою защиту хочу заметить, так и не попросила, а вот на чаевые, которые мне достались от ее растроганной дочери, я мог бы сводить Игоря куда-нибудь пообедать. Он молчит, поджав губы. Я жду и не поторапливаю даже взглядом, откуда-то чувствуя, что Игорь теперь… от ответов не бегает — или, по крайней мере, старается этого не делать. — Блядь, стыдобища какая… — наконец шелестит Игорь негромко на выдохе, вцепившись в лямки рюкзака, и западает сильнее на правую ногу, припрыгивая не то от нервяка, не то от холода октябрьской ночи. Губу покусывает и мажет по мне заискивающим взглядом. — Забудешь?.. — Ни в жизни, — обещаю, улыбаясь от уха до уха. Игорь страдальчески стонет и так вдаривает по газам, увидев зеленый сигнал светофора, что догонять мне его приходится бегом. — Прости, но это жесть как угарно… — оправдываюсь, разворачиваюсь и шагаю спиной вперед, пытаясь поймать его взгляд. — Угу. Обоссаться можно. — Игорь свирепо зыркает на меня из-под челки. — Не психуй, — прошу его мягко. Меня подхватывает какой-то сложно объяснимый, но при этом до чертиков понятный душевный подъем. Все просто. Не скрывая и почти что не стыдясь, Игорь позволяет себе ловить панику прямо при мне. Он запутался, не понимает, как вести себя и что для нас поменяется в ближайшем будущем, но я удивительно спокоен: Игорь же переживает здесь и сейчас, а не в дальнем темном углу, подальше от моих глаз. Разрешает себе нервничать вслух и при мне, типа… делится как умеет изнанкой своих загонов. А значит, мы реально ближе к отношениям, чем просто на словах, даже если он этого еще не понял. — Не психую! — огрызается Игорь. Я резко торможу, и он так же резко врезается мне в грудь на полном ходу. Неловко отступает, трет сперва свое ушибленное плечо, а потом на автомате и мое и вздыхает покорно: — Ладно, п-психую… — Игорь смотрит мне в глаза и предупреждает убийственно серьезным тоном: — Будешь подъебывать, заору на всю улицу. — Лучше бы ты этого не говорил, — признаюсь со смешком, но тут же примирительно поднимаю ладони. — Я молчу! Молчу, молчу! Правда… — Слабо верится, — с достоинством отвечает Игорь, огибая меня по касательной, но я успеваю заметить его едкую ухмылку, мол, «Ну давай, попробуй, реально же заору». И я такой счастливый придурок тупо оттого, какая Игорь зараза, что на моих губах снова расцветает улыбка. Догоняю его на повороте к общаге и гадаю, дыша в светлый затылок, перепадет ли мне поцелуй на ночь на лестничном пролете между первым и вторым этажом.       Игорь Признаю, вчера я дал откровенного борща. Накрыло меня сразу с вопроса в лоб. Еще и «Да» сказал не задумываясь, будто выбирать имел право, а своим «Да» выписал разрешение одновременно и Давиду, и мне. И ведь он шанса не оставил смыться и сделать вид, что нам обоим это привиделось в полубреду. «Я твое “Да” услышал». Весь вечер Давид носился из зала на кухню и бэк, улыбаясь, с гостями подшучивая, рассыпая комплименты направо и налево. Он таким счастливым выглядел от моего согласия, что у меня башню сорвало, и я его счастье жутко приревновал ко всем, кто Давида в этом состоянии видел. Психанул прямо при нем, чуть не сбежал, но бежать, против обыкновения, мне не то чтобы было некуда — я всегда себе угол найду. Просто мне почему-то захотелось сделать это рядом с ним. Устроить сцену персонально ему. На что я надеялся? Что он передумает и отзовет свое щедрое предложение? Нихуя. Только шире заулыбался, а я… стыдно, но скрывать бесполезно, какое чудовищное облегчение я испытал оттого, что он это увидел и воспринял нормально. Когда до общаги дошли и промелькнули перед вахтером уже не под сверку документов, а его усталый кивок, Давид затащил меня на лестничную клетку. И там, где камер нет, долго, прижав к стенке, не отпускал, прекрасно понимая, что безнаказанно давит на горло моих загонов, когда трется своим языком о мой в бешеном поцелуе. Губы мои облизывает и шепчет, как его сумасшедше возбуждает мой мокрый рот. Спасибо, мне хватило нечеловеческой выдержки вцепиться крепко в его руку, которая полезла под мою толстовку. Меня замурашило и завело от одного прикосновения кончиков его теплых пальцев к животу. Еще бы несколько секунд, что я увлеченно отвечал на его поцелуи, парочка таких же пошлых влажных звуков под жадное изучение его губ, и я бы рискнул приспустить для него трусы прямо там. К счастью, Давид и сам понял, что лучше не делать этого на лестничной клетке. Ладонь его нехотя, но выбралась из-под моей толстовки, и Давид пробормотал, в шею мне уткнувшись: «Напиши утром, окей?» Я кивнул и ушлепал к себе, хотя что написать надо утром, так и не сообразил. До сих пор, проснувшись после ночи, не совсем одупляю этот момент. Мне надо сообщить ему, что я собираюсь сегодня делать? Вряд ли. Мы сейчас оба заняты одним и тем же в своих комнатах: собираемся на тренировку к отборочным. Потом у нас пары, а следом смена в ресторане. То есть мы почти целый день будем крутиться поблизости. Что написать-то надо?.. Думаю об этом напряженно, пока, заперевшись в нужнике своей комнаты, гоняю зубную щетку во рту. Телефон лежит рядом на раковине, и я едва успеваю его схватить, когда он вибрирует от входящего сообщения и собирается удрать в мусорное ведро. Не в кайф было бы, если честно, доставать телефон из-под чьего-то полного презерватива: думать даже не хочу, кто из моих соседей, а главное — как умудрившись улучить момент, развлекался вчера на общей территории. Мне неловко было в мыслях перед соседями Давида всего лишь-то поспать с ним на одной кровати. Я бы с ума сошел от перспективы заниматься чем-то другим… Блядь, и о чем я думаю? У меня полон рот зубной пасты, телефон я зажимаю, неловко поймав на краю раковины, между указательным и средним, а у меня яйца тяжелеют и дыхание перехватывает из-за наплывающих в сознание картинок. Я озабоченный придурок? Потому что привстает у меня просто от любопытной мысли, есть ли у Давида презервативы. И тут же меня окатывает, как из-под крана с холодной водой, новым соображением. Ну конечно есть. Наверняка он занимался сексом, и презик для него уже давно не смешная резинка, которую я нашел в комоде квартиры во Владике и в которую мы набирали воды, чтобы запустить с балкона третьего этажа, пугая голубей. Напряжение в трусах ослабевает, но я ощутимо на взводе. Сплевываю пасту, поворачиваю телефон удобнее в ладони и открываю и первое сообщение, и второе, которое приходит в ту же секунду. «Илишаев: Игорь)» «Илишаев: Знаешь, что по утрам пишут?)» Чертыхаюсь сквозь зубы и прикрываю глаза. «Доброе утро». Вот, чего он ждал. Злюсь до дрожи и чувствую себя ничтожно беспомощным. Разбежался и губу раскатал на какие-то там отношения. А сам теряюсь из-за банальных вещей: не в состоянии просто написать Давиду, что проснулся и желаю ему доброго, сука, утра, а не той хуйни, которую ворочу у себя в голове — а ведь и суток не прошло, как он назвал себя моим парнем. Замечательно, Игорь, просто прекрасно. Открываю глаза, потому что телефон снова вибрирует. «Илишаев: Эй. Не парься) Доброе утро». «Вы: Доброе утро». Это было просто — всего несколько касаний по сенсорному экрану, — но как же несвоевременно, будто я сделал это из-под палки. Интересно, я бы догадался сам, без его подсказки? Или я немощный и мне нужно руководство по адекватному общению с парнем, которого я люблю со средней школы, на четыреста печатных страниц с цветными закладками? Заканчиваю умываться, переодеваюсь в комнате, пока соседи блаженно дрыхнут, чтобы не запираться потом в пустой раздевалке у зала и не оказываться в одиночестве. Кажется, сейчас оно не идет мне на пользу. Разумеется, в зале я оказываюсь раньше всех, даже тренера. Брожу, сняв кроссовки, туда-сюда по акробатической дорожке от начала к временно отодвинутому к стене опорному снаряду и обратно. В голове теплится мысль занять себя чем-нибудь и покрутиться на конь-махах, пока они свободны, но упрямо гоню ее прочь: раньше времени я не устану, и по шесть часов из зала не выходил. Но я подставлю Олега Николаевича, у которого не спрашивал разрешения на использование снарядов в неурочное время. Поэтому вытаскиваю себе один из матов и потихоньку провожу офпшную разминку. Спустя двадцать минут, когда дальше — только переходить к полноценному разогреву или страдать, валяясь и пялясь в потолок, дверь зала открывается, и я, резко сев на мате и подтянув колени к груди, вижу Давида и Дину. Давид уже в университетской спортивной форме, а Дина просто в джинсах, триколорной куртке и с большой тетрадью под мышкой. — Доброе утро! — Дина жизнерадостно машет мне рукой, проходя к скамейкам для наблюдающих. — Привет… — отзываюсь достаточно громко, чтобы она услышала. Да, я в курсе, что по универу Давид и Дина преимущественно передвигаются вместе, но он… рассказал ей о нас? Дина садится на скамейку и молча открывает тетрадь с конспектами, погружаясь в чтение: кажется, у нее не вызывает удивление ни моя персона, ни то, что Давид сразу же направляется ко мне и становится у мата между моих разведенных ног. Судя по растрепанным кудрям, расческой он по ним провел спасибо если пару раз. Мне отсвечивает лампа смотреть на него снизу вверх, но я различаю, прищурив один глаз, как губы Давида тянутся в улыбке. — На. — Он протягивает мне термос. — Завтракал? — Неа… — Беру термос, отвинчиваю крышку, и в нос ударяет привычный запах лапсанга сушонга. — Фу, бля… — Давид отшатывается, когда веяние долетает и до него, и зажимает нос пальцами. — «Фу, бля» это кроссовки твои после тренировки, — возвращаю ему ворчливо чисто из-за протянувшей руку из прошлого вредности, хотя у самого сердце щемит, когда прижимаю термос к губам и делаю глоток. Давид не поленился откопать мою банку на общажной кухне и заварить мне мой чай. Давид фыркает, все еще головой мотая, будто что-то чувствует на расстоянии в шаг. — Я эти губы потом целую, — жалуется он, усмехаясь, и я чуть не выплевываю на себя полный рот чая. Кошусь в сторону Дины, но она по-прежнему не поднимает глаз от тетради, хотя моему воспаленному сознанию мерещится, что ее трясет от еле сдерживаемого смеха. Давид же даже не постарался это шепотом сказать. Проследив за направлением моего взгляда, он спрашивает весело и громко: — Динк, ты как? — Не обращайте на меня внимания. — Дина прячет улыбку, поднимая тетрадь выше и скрывая за ней лицо. — Меня здесь нет. — Я ей и все с самого начала сливал. Тупо было уже… тормозить с этим, — говорит мне Давид куда тише, присаживается рядом на корточках и балансирует на носках кроссовок. Кладет руку на мою коленку, делая вид, будто ему реально нужна опора для баланса. Давид всматривается в мое лицо и спрашивает осторожно: — Ничего страшного? — Ничего, — подумав, отвечаю честно, потому что в противном случае мне перед Диной было бы неудобно, даже несмотря на то, что у них с Давидом ничего нет. Делаю еще один глоток под его пристальным взглядом и почему-то именно сейчас думаю, что иногда ему, быть может, тоже… требуется немного опоры для устойчивости. Бормочу в термос: — Если извинишься перед лапсангом сушонгом, конечно. Давид смеется, сжимая мою коленку перед тем, как отпустить. Я закручиваю термос, а Давид относит его на скамейку и возвращается к моему мату. Следующие несколько минут я просто помогаю ему растянуться и немного накидываю себе к уже пройденной разминке. Помню, я еще не знал, что у меня есть к Давиду какие-то чувства, но тогда, во Владике, я уже бесконечно любил наш одинаковый темп, наши общие тренировки и то, как мы понимали друг друга в движении, когда между нами еще не было слов: ни произнесенных вслух, ни надежно спрятанных. Давид приходил в зал заранее, как и я, включал свет, не задавался вопросом, почему я делаю это в темноте, просто присоединялся ко мне на матах. Несколько тихих минут каждый день перед тем, как в зал заходили другие, принадлежали только нам. Мы ни слова могли друг другу не проронить. Тянуться, приседать, прыгать в «щучку» и наматывать круги по залу, заниматься на скакалках и тренажерах. Молча. Каждый день. Помню, сколько силы, громадной, не надуманной, чувствовал в том, что мы проходили этой дорогой вместе. Те, кто видел нас на пьедесталах, на экранах телевизоров или с трибун выступающими на снарядах, не подозревали, сколько шагов мы сделали, чтобы дойти туда, и каждый из этих шагов — вместе. У меня в горле стоит громадный ком. Не хочу гадать, кому достанется место в университетской сборной. Хочу только, чтобы Давид знал, а потому, когда мы возвращаем мат на место, чтобы Олег Николаевич не вставил нам пистонов за то, что занимаемся сверх установленной универом нормы, я просовываю ладонь под рукой Давида, пристраиваю у него на спине и тянусь к нему, чтобы прижаться лбом к его твердому плечу. — Я скучал по нашему спорту, — говорю сдавленно, зная, что он поймет, что я имею в виду. Всю нашу дорогу. — Очень скучал.