Награда за преступление

      Достоевский был уже словно другой человек. Не тот, что был прежде. Совсем иной. Будто снял маску приличия и того человека, что сделала его общество. Эту маску снял лежащий перед ним труп любимого его человека. Которого сам же и убил. Нет, он не был его любимым, он был зависим от этого человека.       Расползающая рана на теле Дазая показывала доступ к кишкам и другим жизненно важным органов. Что же, теперь они ему не понадобятся. Со взглядом маньяка Достоевский притронулся к ним, в глазах было ненормальное любопытство, зависимость. Ему хотелось ещё больше, ему не хотелось просто смотреть и трогать внутреннее пространство Осаму. Достоевский сжал один из кишечников и достал его, крутя дрожащими руками. Ещё тёплый. —Ты даже здесь прекрасен, Осаму. — с ненормальной улыбкой и восхищением проговорил медленно и вальяжно Фёдор. —Боже, за что мне это прекрасное? За что мне за преступление вознаграждение вместо наказания? — Дост посмотрел на тёмное небо. Была ночь, черна как смоль. Это была глубь леса, куда никто и так не ходит, а ночью особенно.       Фёдор Михайлович смотрел на небо словно молил о благодарности за столь прекрасный миг. Он смотрел на космос с не особо яркими звёздами всего секунд 30, но ощущалось словно вечность, что крылась за тёмными просторами космоса. Наконец он вновь вернулся к Дазаю, судорожно проверяя, что он ещё тёплый. Достоевский обнял его мёртвое тело, кишки слегка вышли наружу, на что Фёдор нежно и с любовью взял их в руку и просунул вглубь. Небольшое чавканье лишь разбавило и то через чур жуткую атмосферу в ненормально страшную картину. Достоевский крепко накрепко обнял Осаму, из за чего лопнули некоторые сосуды внутри распоротого живота. Фёдор начал дрожать от счастья и некоторого возбуждения. Дазай стал его куклой. ЕГО куклой. ЕГО. И НИКОГО БОЛЬШЕ. ОН НЕ ИМЕЛ БОЛЬШЕ НИ МЫСЛЕЙ НИ ИДЕЙ. ОН БЫЛ ИГРУШКОЙ ДОСТОЕВСКОГО. ТОЛЬКО ЕГО.       Всего Фёдора передёргивало. Тот засунул руку внутрь тела Осаму. Боже. Там всё так горячо... Так приятно... Рука скользит по внутренним частям ребров, очерчивая кости. Достоевский уже полностью был в крови ЕГО Дазая. Тот притянул Осаму ещё сильнее, держа его за внутреннюю часть позвоночника. Какой же он.... Приятный на ощупь.... Фёдор поцеловал Дазая в губы, металлический привкус приятно отдавал на языке Доста, с удовольствием принимая столь прекрасный напиток. Прокусив губу своего возлюбленного, тот начал их слегка пожёвывать, отрывая кожу с губ. Боже. Боже боже боже боже. Как же он прекрасен. На вкус... На вид... Дазай так молил о смерти, и получил её в лучшем исполнении Фёдора. Он хотел сделать так, что бы Осаму стал ПОЛНОСТЬЮ его. ЕГО ЧАСТЬЮ.       Достоевский откусил плоть Дазая его губ, медленно пожёвывая. Никакие приправы и никакая прожарка не сможет улучшить живого, настоящего мяса его любимого. Фёдор наслаждался вкусом этой чудесной плоти, и тот поглотил его. Боже, за что ему такое счастье.       Дост достал нож и положил его рядом с собой. Он уже был весь в крови, и его это ни капли не смущало. Тот достаточно резко достал одну из почек Дазая. Федя его осмотрел, пальцем и небольшим ноготком прошёлся о нему, оставляя заметные отметины, но не давя слишком сильно, и вдруг резко сжал орган. Он лопнул. Достоевский смотрел на него как на произведение искусства, поднёс ко рту и начал "высасывать" все соки из почки. Достоевский положил его рядом с Осаму. Федя решил воспользоваться своим ножом и пройтись по телу Дазая. Он был аккуратен сначала, но после все запястья Дазая были словно после мясорубки, они стали будто фаршем. На спине Осаму красовались буквы "ЛЮБЛЮ" и фраза уже мелким почерком "Теперь ты точно часть меня и принадлежишь ты мне и только мне". Наконец, Федя оставил тело шатена и решил осмотреть остальные его органы. Они были крайне занятными, и то, как он нарисовал крест религиозный на печени, после чего разорвал его, словно это была игрушка. То, как он буквально вырвал лёгкие, съев их полностью, тихо чавкая и переминая их в своих костляво бледных руках. То, как он вырвал язык Осаму, прежде нежно обняв, после чего откусить его конец и впихнуть внутрь кишечника Дазая.       Да, это всё было занятным, как и то, как Фёдор выдавил его глаза съев их так же без остатка, как и его лёгкие, но самое интересное было это сердце. Достоевский очень аккуратно и трепетно его достал. Он, ей богу, смотрел на него минут десять, изучая и крутя в руках.             После чего он... Взял нож и разрезал себе рот, что бы он был ещё шире. Когда раны расползлись чуть ли не до ушей, Достоевский открыл этот чудовищный кровавый рот и полностью засунул к себе его сердце, придерживая его зубами. Фёдор взял нож и нанёс себе на запястье фразу: "БОЖЕ, СПАСИБО", после чего вспорол себе брюхо так же, как и Дазаю, всё ещё удерживая его сердце в разрезанном рте. Когда тела нашли, что писали в газетах — это было уже не важно.       Новость почти никуда не вытекла: всем было всё равно на ужасы, что могут принести этот мир. Люди привыкли. Все привыкли к истерзанию жертвы. Это было не интересно, если ты не испытываешь это сам.