Доброе утро, Алан.

***

      Если бы Алан мог напрямую сказать Богу все, что он думал, он бы сказал ему «Спасибо».       Алан зевает и смотрит на будильник. Половина седьмого утра. Он привык просыпаться так рано, чтобы выйти на пробежку. Это хороший способ начать день. Это хороший способ держать в тонусе свое тело, (особенно с его сидячей работой). И это прекрасный способ не ударить в грязь лицом перед своим молодым любовником.       — Алн, — Сонное бормотание Каипы заставляет Алана улыбаться. Мягко и даже неверяще. Он однажды поймал свое отражение в зеркале и был ошеломлен. Он никогда так не улыбался. Никогда. Никому.       Только Каипе.       — Спи, — он наклоняется и целует плечо, на котором видны легкие следы царапин. Алан не признается ни в одном суде, но знание о том, что на Каипе есть следы, которые оставил именно он приводит его в возбужденное состояние. Так быстро, словно он снова озабоченный подросток, а не взрослый мужчина.       Каипа открывает глаза и сперва улыбается сонно. Но Алан спустя минуту летит в кровать, удерживаемый в захвате сильных ног. Взметнувшееся одеяло перекрывает обзор, и он нелепо барахтается, все сильнее проигрывая. И в конце концов замирает, сдавшись.       — Каипа? — Он спрашивает в темноту, окутавшую его голову. Ему хочется знать, что задумал его бойфренд.       — За полчаса бега сжигается около трехсот калорий, — мурлыкающий хриплый голос шепчет ему на ухо, и у Алана на руках волоски встают дыбом. — И во время получаса секса тоже около трехсот калорий. Но секс… это намного… намного приятнее.       Алан чувствует поцелуи по всему его телу. Как с него стягивают шорты и трусы, которые он успел надеть. Как щелкает тюбик смазки, а затем его член умело начинают ласкать. Он тянется к одеялу, чтобы снять его с головы. Ему хочется видеть Каипу.       Нет.       Ему нужно видеть Каипу!       Но по его рукам шлепают с возгласом: — Оставь!       Алан стонет. Он может только представить, как окрашивает рассветное солнце Каипу, когда он опускается на него. Как золотится его кожа, когда он покрывается потом, двигаясь на нем. Каипа невероятно красив, когда стонет, когда запрокидывает голову назад, обнажая горло. Когда задает свой ритм удовольствия и заставляет Алана соблюдать его.       — Пожалуйста, — Алан протягивает вслепую руки и гладит талию Каипы. Мускулистую, сильную, созданную годами тяжелой работы. Так отличающуюся от его собственной. Он сексуален в этой разнице, так что Алану недостаточно помнить.       Ему нужно видеть.       — Пожалуйста, Кайпа, — он умоляет и стонет. Чувствуя, как сжимают тугие стенки его член. — Мне нужно тебя видеть, моя любовь. Ты мне нужен!       Движения прекращаются и голову Алана наконец то освобождают. Алан захлебывается воздухом и смотрит, смотрит, смотрит. Не может отвести взгляда от залитого солнцем любимого.       — Я нужен тебе, Пи’Алан? Так сильно нужен? — Каипа мурлычет и смотрит на него. Его взгляд испытывающий, острый, но Алан раскрыт перед ним весь. Нет ничего, что бы он скрывал от Каипы.       И темнота во взгляде растворяется в кофейно-золотой нежности.       Каипа целует Алана и снова выпрямляется. Его бедра подрагивают, словно он не может замереть совсем. Не может прекратить двигаться и толкать в этом движении весь мир. И Алана.       — Нужен всегда и навсегда. — Алан дышит солнцем, любовью и запахом соли, гвоздики и мускуса, которым пропитана кожа Каипы.       — Я люблю тебя. — Каипа берет ладони Алана, целует их и прижимает к своей груди, снова начиная двигаться. Он стонет отчаянно и голодно. И Алан чувствует ладонями, насколько бешено бьется у него сердце.       Он бы повторял слова признания в любви весь день, независимо от того, слышит его Каипа или нет. Эти слова слетают с его губ так же легко, как и дыхание.       Они движутся, мир движется. Их стоны смешиваются в нечто совершенно непотребное и одновременно прекрасное. Алан толкается бедрами в жаркую и влажную узость, и Каипа задыхается и смеется. С его губ падают обрывки слов, похожие на «только ты… «, «мой…», «люблю тебя… «. Но Алан не вслушивается. Он смотрит.       Он любит.       Если бы Алан мог напрямую сказать Богу все, что он думал, о тех испытаниях, через которые он заставил его пройти. О всем том горе, о слезах, о уничтожении себя. И снова обретении в объятиях его Каипы.       Он бы сказал ему «Спасибо».