сложности в быту

***

Каждый божий день — это по своей сути испытание для психики. Никогда нельзя быть подготовленным к чему-нибудь, особенно если дело касается быта. Вот вроде бы уходишь на работу, дверь закрываешь, спускаешься в подъезд и тут же начинаешь думать: закрыл ли окна, выключил ли плиту, полил ли цветы, поцеловал ли спящего партнёра, что как настоящая зараза видит десятый сон… Петров конечно же в пятидесяти процентах случаев не виноват, но остальные пятьдесят восполняет с лихвой уже в другие дни. Удивительно, но графики частенько у них совпадали, так что можно было с легкостью поваляться денёк другой вместе дома или прогуляться в теплый день по парку, кормя отожравшихся от туристов гусей. Те еще в довесок могли прогнать их на парочку метров, а после вернуться к себе довольно поскрипывая. Недолюбливал этих птиц Нечаев, если честно, всей душой, но он продолжал ходить, просто только ради свиданий. До сих пор непонятно, как они смогли и могли хоть как-то сжиться. На таких небольших квадратных метрах, где по периметру были ужасные обои в коричневую полоску. Переклеить сил, желания и умений тупо не было — приходилось терпеть и постепенно перекрывать фотографиями и прочими безделушками. Даже тот же шкаф, что пришлось тащить на третий этаж, проехавшись локтями по перилам и покрыв матом каждую ступеньку. Они оба переругались и разошлись по углам несчастной двушки, но вечером все равно собрались на семейный совет, когда поняли что нужно разобрать одежду по полкам. Мирились так же страстно, как и ругались: сначала играли в карты на раздевание и по итогу проигравший с высоко поднятой задницей принимал нижнюю позицию. И Сережа в тот раз не мухлевал из вредности, так что ласково отыгрался на вредничающем с самого утра инженере. И что удивительно, он совершенно спокойно принял свою участь и даже не стал по привычке кусаться. Только ногами обвил талию и вцепился как клещ, хитро поблескивая зелеными глазами. Эту чертовщинку и любил Сережа, прекрасно зная, что сам сознательно подначивает и взращивает её в тепличных условиях. Потому что отчасти говоря и сам был таким же. Может только чуть более адекватно мыслил в некоторых аспектах, не прибегая к театральным закатываниям глаз или всплескам эмоций без причины. Вот и сейчас быт неприятной волной обрушился сверху будто бы назло всему и вся. Недельная командировка подошла к концу, Дмитрий Сергеевич доволен и получил огромнейший отчет от вымотанного и откровенно задолбавшегося Штокхаузена, который, судя по виду, уж точно планировал ближе к концу уволиться к чертям лишь бы больше не слышать пререканий на другом конце Мысли. Сережа был и сам уставший, так что даже поблагодарил дёрнувшегося при виде его протянутой руки немца. Ладонь ему пожали, но пришлось подхватывать и сажать в кресло. Не хватало ещё получит по шее от начальства за разбитое лицо не по своей вине. Все равно поверит процентов на шестьдесят. Сеченов прекрасно знал и был очень наслышан о далеко не самых сказочных рабочих отношениях между ним. Так что по больше части сам пытался хоть как-то примирить собаку с крысом. Не получалось откровенно говоря только потому, что обе стороны отказывались идти на сближение.       — Шток, ты это…осторожнее будь, — Нечаев трёт шею неловко и старается не смотреть на бледного зама, что взирал на него снизу вверх, — не забудь напомнить шефу, что моя выходная неделя или те пару дней что мне выдают всё же пусть совпадают с петровскими. Я ж изведусь один дома.       — Я помню, товарищ майор, и спасибо за беспокойство. Впредь постараюсь больше вас не тревожить. Сеченов отвлекает от криво построенного диалога своевременным звонком и Штокхазуен остаётся один, переговариваясь по устройству на виске. Поэтому резвый побег остался незамеченным, да и слава богу. Машина довольно проурчала и быстро двинулась по улицам, вспугнув группу голубей. А нечего было клевать рассыпанные каким-то работником семечки на парковочном месте. До дома далековато не было, но вместо тридцати минут пешком выходило каких-то копеечных десять на машине. Уж идеально было то, что хотя бы в ней можно уже немного отдохнуть. До поры до времени. Это Сережа понял, когда наконец открыл дверь своим ключом, а после того, как это сделал, то уже захотел захлопнуть ее обратно. Коридор встретил его небольшой лужицей на полу рядом с промокшим насквозь пальто, что дало понять — Петров в очередной раз забыл зонт и ринулся под дождь в чем было. Иногда такая бытовая глупость и рассеянность сбивала с толку привыкшего к порядку и контролю ситуации майора. Дальше вот только было хуже.       — Твою же ж мать…что здесь случилось? — небольшая цепочка капель крови, завершающаяся лужицей откровенно напугала. И в особенности бледный, как смерть, Витя. Вцепившись в стул, он пытался удержать голову ровно и не шлепнуться на пол. Весь подбородок был алым, а из носа казалось шел водопад. К счастью кровотечение удалось остановить и скорая не пригодилась. Хотя поставить пару капельниц хотелось до безумия, но понадобились только пакетик со льдом (в их случае замороженное куриное филе) и осторожные поглаживания по спине. Стоило цвету лица вернуться к какому-то более менее приличному виду, то Петров сразу же попытался вернуться к тому что не закончил.       — Прости, давление скакануло вверх и я не смог завершить ужин, — кривой взмах руки в сторону уже выключенной плиты, где одиноко в еле теплой воде плавала грустная картошка и мясо, подтвердил слова. Нечаеву оставалось только тоскливо вздохнуть и прижать к себе горе луковое, стараясь не испачкаться еще сильнее. Пятна Роршаха из крови на форме ему не нужны. И так все стирать не отстирать.       — О себе лучше беспокойся, дурень. Я сам все закончу, — легкий поцелуй в лоб обычно означал окончание спора и признание победителем Нечаева. Тот так всегда старался улаживать легкие конфликты, пресекая на корню любые дальнейшие попытки перетащить все в спор на повышенных тонах. Да и сейчас все желание поворчать перекрывало более важное — душ. Пока Петров, шатаясь словно тростинка на ветру, ставил чайник и грыз в процессе какое-то свое диетическое печенье, он же скидывал наконец одежду. Приходить в пропахших потом вещах было неприлично, да и не смазывать со щеки полоску грязи тоже не очень корректно, но зверская усталость и совершенно спокойная реакция в ответ позволяли так делать и не раз. Да и что тут такого криминального? Инженер вот сам мог прийти домой, пропахнув металлом и подгоревшими микросхемами. Однажды вообще завалился пропитанный насквозь терпкими духами Ласточкина и с покрашенными прядями — не смог вовремя увернуться и придумать план побега. Его ласково скрутили и «привели в надлежащий порядок». Краска не смывалась несколько дней, а после долгих психов пряди полетели в мусорку претерпев нескольких умелых взмахов ножницами. С директором Театра разговаривать отказывался Петров долго, но все равно сломался под натиском его прилипчивого обаяния. И снова стал иногда возвращаться с подработок весь в пудре, с горящими от восторга глазами и нервным тиком. Все из-за того же Стефана. Тому будто было в радость иногда извести и довести до пика терпения. Знал же, как умело играть на струнах чужих нервов так, что откровенно пользовался этим. Иначе как он смог бы достичь таких успехов и уже тем более заслужить высокую должность. Все же кому попало не вручают такие полномочия. Отвлекшись в своих мыслях на сидевшего уже в печенках раздражающего блондина, Нечаев даже и не заметил, что крутанув оба крана температура не изменилась. Поэтому недовольный и обиженный крик слышали все соседи на этаже. По спутанным волосам и избитому телу стекала холодная вода, превращая каждую мышцу в дрожащий комок. Кожа покрылась крупными мурашками, поэтому пришлось растирать ее мочалкой, чтобы хоть как-то согреться. И на ней уж точно останутся красные следы, которые скоро рассосутся. Даже вкусное по запаху мыло и гель не спасли от ледяной хватки воды, что заставляла подниматься каждую волосинку на затылке и руках с ногами. Пушистое полотенце и махровый халат позволили частицам тепла снова облепить тело. В зеркале обнаружился сразу недовольный жизнью майор с глубокими мешками под глазами, которые исчезнут после хорошего сна и дурацких кусков огурца на них. Витя недовольно морщится, когда холодная ладонь опускается ему на шею, но быстро смиреет под хмурым взглядом. Кружка с чаем медленно оседает на стол и дребезжит ложкой о керамический край. Расписная такая с котиком толстым, держащим в зубах карася.       — Ты так быстро убежал, что я не успел тебе сказать о том, что горячую воду утром отключили.       — А бойлер?       — Забыл настроить.       — Петров, блин! — Сережа шикает сквозь зубы и трясет влажными косами, давая темным волосам спустился на плечи. В расплетённом виде они смотрелись как прическа у какого-то викинга и сложно было оторвать взгляд. И больше всего внимания привлекали капли воды, что стекались в ключичную впадинку и дальше к груди — Чего таращишься будто впервые увидел? В вопросе нет нотки злобы или даже осуждения, просто такая вот глобальная усталость, сковавшая плечи. Легкий поцелуй в лоб и вот уже вторая кружка находит своего хозяина — с толстеньким псом, пожирающем украденную сосику. И руки греть становится удобнее, когда поверх пальцев ложится чужая. С порезом у мизинца и небольшой родинкой у запястья. Такого тонкого, что можно было легко обхватить и придержать до хруста. Безболезненного, просто предупреждающего если какой-то бзик заходит слишком далеко. Только сейчас Нечаев просто касается влажными и чуть дрожащими от холода губами бьющейся венки. Будущий ужин бодро кипел на плите, заставляя крышку немного подпрыгивать от пара, пока он в это же время не отпускал руку. Разве что на стуле примостился, поёрзав на неудобной сидушке. Давно пора было обновить мебельный гардероб и не ворчать почем зря на лишнюю трату денег. Так можно и превратиться во вредничающего на все и вся Захарова, что буквально скоро плешь проест Сеченову. То слишком «заботится», то просто с ума всех сводит. Это будто бы это его прямая обязанность и особое требование к профессорской должности. Сытый и плотный ужин — гарантия хорошего настроения у майора. Тогда он становится еще более ласковым, будто самый счастливый щеночек на свете. Сладкий чай с ромашкой и кусочками имбиря обжигает рот и смягчается аккуратным поцелуем. Витя, уже гораздо более бодрый и пришедший в себя, волос расческой касается и губами щёк. От щетины ему колко, но привычно, так что останавливаться не в его принципах. И головокружение лёгкое, будто бы взмах крыла, совсем не от кровопотери, а от приятных чувств. Кончик носа мажет вдоль линии скулы и доходит до прикрытой веками голубизны глаз. Сережа фыркает от щекотки и полы халата поправляет, чтобы не мерзнуть. Изнутри он уже согрелся горячей едой, а снаружи тянулся к каждому проявлению ласки. И как тут быть против, когда все такое родное. И такое веснушчатое на плечах и округлой заднице. А писк у кое-кого такой же позорный и громкий, как и жаркий шепот в постели, куда его сбрасывают.       — Эй, пёс, я не мешок с картошкой. У меня недавно кровь из носа хлестала.       — Не разводи театральщину. Витя смеется, когда под футболку лезут уже горячие и будто бы кипяточные руки. Они слепо шарят у него по животу и груди. Особенно жадно касаются места, где под ребрами и мышцами бьётся сердце. Под одеялом душновато, но так до безумия комфортно, что кожа плавится и кровь вскипает будто лава в самом центре вулкана. Нечаев будто бы хочет поглотить и впитать его целиком. Вот и прижимает бёдра к бёдрам, касаясь ладонями поясницы и выпирающих позвонков. Лежать сверху опасно, но так приятно было подминать под себя. Вгрызаться аккуратно зубами в место стыка шеи и плеча. И слушать тихие стоны, вдыхая густой запах вишни — все дело в дурацком шампуне, купленном на распродаже. Вот захотелось и все тут. Им много не надо — только тереться пахом о пах, прижимаясь грудью к груди, обхватывая друг друга кольцом из рук. Поцелуи такие властные, жаркие и тягучие, будто растопленная на солнце жвачка. Такая же вкусная и сочная, тянущаяся к рукам и пальцам. Они и в ногах путаются, пока сплетаются будто два осьминога, потому что отлипнуть друг от друга не могут. Трения им достаточно выше крыши, потому что на иную форму секса просто не остается достаточно сил. По нижнему белью течет смазка и точно останется много пятен, но кого это волнует, когда острый хвост возбуждения так близко, что можно дернуть и не обжечься. И под сомкнутыми веками пробегают яркие всплохи, будто бы калейдоскоп высыпали прямо на хрусталик. Их обоих много друг для друга, но разомкнуть губы или остановиться в хаотичных движениях тазом выше их возможностей. Петрову стыдно, но ему одновременно так хорошо, что он позволяет себе пропустить руку между телами, чтобы приблизить скорый оргазм. Его вечно холодные кончики пальцев будто разряд тока пропускают через возбуждение, оказывая практически мгновенно нужный эффект. Он и стонет похабнее чем обычно, потому что прокусанное плечо и впившиеся в ягодицы пальцы сводят его с ума окончательно.       — Если к нам снова постучат в двери соседи, то сам будешь им рассказывать о том что у нас на этот раз случилось.       — Тебе говорили, что когда ты недовольный, то морщинки появляются? Нечаев смеется и старается шутливо избежать совершенно безобидных ударов кулаками. Ему достаточно просто поцеловать костяшки, спуститься чуть ниже к запястьям и прикусить кожу на предплечье. Вытереть следы преступления полотенцем и захрапеть в ухо, мстя за отключенный бойлер. В следующий раз товарищ Петров однозначно будет мыться из ковшика — хотя бы один день.