давай поставим на повтор твои звёзды

В домашней библиотеке в воздухе витает по кругу пыль со старинных книжек, которые отец имел привычку привозить с разных стран и неважно, что те написаны на совершенно непонятных Рики языках. Балконная дверь и панорамные окна распахнуты настежь, не взирая на работающий кондиционер; жара утомляет своим невыносимо чрезмерным градусом, Шэнь буквально каждой клеткой тела ощущает стекающую влагу. На столе — свежий прохладный домашний лимонад из огородных ягод, который его мама готовит ежедневно по несколько раз, поскольку погода в августе — то ещё испытание. Он пытается читать недавно приобретённую книгу, но концентрация внимания полностью его покидает, задорно маша ручкой; Рики лишь устало откидывается на подлокотник дивана и обречённо вздыхает. Жизнь в пригороде нисколько ему не мешает. У него есть всё и, определённо, даже больше, о чём он мог бы мечтать: хорошие родители, чудесный, комфортный для проживания, дом с отдельной библиотекой, комнату для которой отец специально выделил именно для него, потому что знал о пристрастии сына к чтению; имеется пышный сад, которым слишком гордится мама, ибо вложено столько сил, удобрений и нервов (в какие-то моменты, она пыталась вырвать, к чертям собачим, абсолютно всю растительность, потому что не росло, не приживалось, да только отец тогда лишь задорно посмеивался, отправлял её отдыхать, а сам брался делать всё по новой). Рики цепляется взглядом за пышные голубые гортензии, растущие у балконной двери, и на лицо невольно наплывает улыбка. Ему нравится это место. Неважно, что до города на электричке два часа, а на машине, может, и того больше — из-за пробок, очевидно. Неважно, что все его друзья на выходные выбираются в люди: поесть, развлечься, погулять, в целом, ради какой-то социальной активности. Неважно, что он тратит уйму времени на дорогу, забивая иногда на сон, завтрак, адекватный внешний вид (не то чтобы для него это действительно имеет какой-то вес). Ему просто нравится. В его распоряжении: большая грядка клубники, которая может краснеть и зимой, потому что мама любовно выращивает её и в теплице; чистый воздух, большое пространство для прогулок, размышлений на природе и он, вроде как, любит уходить куда-то просто, чтобы побыть в одиночестве (родители знают и полностью поддерживают затею). Иногда чересчур тяжело находиться в социуме, как нескончаемая батарейка без права на подзарядку; иногда его гнетут плохие концовки в любимых произведениях, иногда — слишком нагружают мозг, заставляют переосмысливать себя, бытие и просто включить какие-то относительно рандомные мысли. Одним из преимуществ жизни в пригороде, как он позже выяснил, является какая-никакая близость к бескрайне тёплому морю; оно переливается на солнце, сверкает бликами и шумит, очевидно, лучше машинных колонок. Зимой море также не перестаёт удивлять своей очаровательной голубизной. Вода постоянно притекает к берегу, омывает жёлто-кремовый песок и вновь, и снова убегает в своё пространство. Рики нравится приезжать к сокровищу природы в душной-душной электричке на закате, подолгу сидеть и временами заставать момент, когда разгорячённое алое солнце уходит словно под воду, расплёскивая вызывающе-красные цвета по едва темнеющему небу. Шэнь в такие моменты укладывает подбородок на скрещенные руки, отбрасывая книжку на родной песок, и неотрывно смотрит на яркую смерть дня. А затем становится блекло-блекло. Это тот миг, когда он думает: пора бы и на последний, уже не ядерно-душный, поезд.

🍓

Шэнь спешно накидывает на футболку жёлтую льняную рубашку с какими-то непонятными узорами (у отца явно проблемы с выбором адекватной одежды, но Рики всё равно нравится); он под мышкой держит только начатую книгу, у которой слегка потёрт уголок, пока зашнуровывает тонкие тряпичные кеды. Краем уха слышит, как мама на кухне сначала гремит посудой и громко-громко причитает, а затем ракетой подлетает к нему. — Снова тебя до ночи не ждать? Миссис Шэнь поправляет свои выбившиеся пряди и нарочито шумливо цокает, скрещивая руки на груди; Рики переводит на неё невпечатлённый взгляд. — Всё, как всегда, ничего не меняется, мам. Она смиренно вздыхает и в ту секунду накидывает на его голову панамку под цвет рубашки. — Хоть голову береги, а то временами мне кажется, что ты глуповат. — Как же ты меня любишь, я в восторге. Миссис Шэнь смеётся. Он любит, как звучит её смех: иногда это сравнимо с шелестом осенней листвы, иногда — со звучанием на фортепиано. Она всегда не для этого мира, наверное, этим они так похожи. — Воду хоть взял, горе? — Ты хотела сказать радость? — Я многое бы хотела сказать, горе. Воду возьми. — Мам, я не поощряю буллинг. И быстро целует её в щёку перед тем, как выбежать из прохладного дома прямиком в адский котлован. ; В электричке, ожидаемо, нечем дышать, хотя народу не так много: лишь старики, едущие с дачи на дачу, и молодёжь, которой только повод дай — они тут же рванут навстречу приключениям, даже плюс сорок на градуснике их не остановят. Шэнь маленькими глотками пьёт воду, прислоняется лбом к пыльному снаружи стеклу и по десятому кругу наблюдает за окружающей обстановкой. Сколько бы раз он ни ездил в эти края, никогда не надоедает подмечать каждую крохотную мелочь. Тут вывеска новая, там дерева нет, тут маяк покрасили, а где-то там — и так мысли мельтешат одна за другой по непорочному кругу. Когда объявляют его (почти что) конечную станцию, откуда до моря рукой подать, он выдыхает с облегчением; голова начинает немного побаливать от активного мыслительного процесса, что, очевидно, чревато в аномальный плюс. Рики быстрым шагом переходит на другую сторону и несётся по горячему песку поближе к кристально чистой воде, рядом с которой на счастливые доли минуты становится по-настоящему легче. Шэню стойко кажется, что вокруг него что-то изменилось, но что именно — понять не может. Та же вода, тот же песок, тот же маяк вдали, та же предупреждающая табличка с просьбой не заплывать далеко, но навязчивая мысль не уходит; она стучит набатом так, что становится не по себе. Он думает: ему нужно отойти от реального мира в воображаемый, написанный, несуществующий (или, если быть точнее, существующий только в голове автора). Это поможет ему избавиться от дум и позволить разуму расслабиться. Тик-так, шелест, тик-так, шелест.

🍓

Спустя час нахождения на обжигающих крупинках он, наконец, осознаёт, что смущало его всё это время. Человек. Незнакомец. Юноша. У того пушатся каштановые волосы в разные стороны, улетает в блестящую гладь кепка, на которую ему ровным счётом плевать; у того пальцы словно не могут быть на месте — то ли нервно подрагивают, то ли находятся в дикой пляске, пока владелец расположился на своих скрещенных предплечьях лицом от Рики. Шэню интересно, кого сюда занесло. Это место не было загадкой, каким-то отчуждённым захолустьем, нет. Про него знают люди, но отчего-то не торопятся приезжать, однако, это к лучшему; Рики бы не вынес здесь толпы людей, которым только бы испоганить окружающую их среду. Он сам не замечает, как прицельно осматривает молодого парня (и неважно, что лица не видно). Его привычка присматриваться к каждой детали всегда играет с ним плохие шутки. На нём: джинсовые шорты почти что до колен, аккуратная базовая футболка, у которой рукава доходят чуть ли не до локтей, и вот на нём… — Как долго ты собираешься на меня смотреть? Обращается к нему хриплый-хриплый голос, Шэнь отчего-то незаметно дёргается. Он переводит взгляд на свои чистые кеды, пока юноша поднимает голову с затёкших рук и бросается глазами на Рики и на эту его дурацкую жёлтую панамку. — Прошу прощения, это было нетактично с моей стороны, — краем глаза обращает внимание на сонного парня и продолжает, — просто я не ожидал увидеть здесь кого-то, кроме себя. Тот, откидывая свои длинные руки на песок и удерживая на них своё тело, принимает задумчивый вид. Качает головой в разные стороны, видимо, пытаясь привести волосы в какой-никакой божеский вид, а затем снова смотрит на слегка смущённого Рики своими тусклыми карими глазами. — Всё нормально, понимаю. Иногда это может сбивать с толку. Шэнь кивает в ответ, пока на фоне гулко шумит нагревшееся море. Он пальцами водит по обложке книги, бросая быстрые взгляды на незнакомого, пытаясь прикинуть в голове, как ненавязчиво познакомиться. Есть в нём что-то, что автоматически притягивает взор. — Кюбин. — Что? Кюбин закатывает глаза и перебрасывает руки впереди себя, чтобы приблизиться лицом к Рики. — Я буквально слышу твои мысли. — Ладно, — он не видит смысла отнекиваться, поэтому принимает ситуацию такой, какая она есть, — я Рики. Ким бормочет что-то похожее на «приятно познакомиться» и замолкает на неопределённое количество времени, кажется, глубоко погружаясь в свои думы и наблюдение за приливом.

🍓

Рики странно. Рики не по себе. Рики не может стереть со своих глаз случайную находку. Он пытается фокусировать глаза на чём угодно, лишь бы снова не кидать их на бледные тонкие предплечья Кюбина. Он пытается думать о разном-несущественном, но постоянно возвращается к одному и тому же. К вязи бордовых линий. К уродливым линиям. К ужасающим шрамам. К непонятным мотивам. И сам же мысленно спотыкается. Кюбин пытается выворачивать руки в неизвестном направлении, чтобы — не видели, не глазели, не смотрели; Рики слишком (чересчур) проницателен, это, кажется, у него от матери. Теперь эта зоркость играет с ним плохую шутку. — Не смотри, пожалуйста. Шэнь был уверен, что тот не заговорит вновь, но чудеса — до его ушей доносится глухой бесцветный голос. — Я… не смотрю. Рики хочется о многом его спросить, но главный вопрос вертится на языке надоедливым ужом: почему? Его никогда не интересовали поступки людей до этого момента. Какая разница, какие цели они преследуют? Чего хотят добиться? Что их сподвигло на это? Но в жизни всегда наступает переломный момент, когда тебе приходится шире открывать глаза на происходящее, и держать рот закрытым на замке, даже если очень хочется спросить, узнать, помочь. (только помочь никак нельзя) (ты не всевышний, не бог, не специалист, в конце концов) Рики испускает вздох разочарования. Кюбин поворачивает голову в его сторону и смотрит безмерно уставшими глазами; Шэнь только сейчас обращает внимание на всё его безэмоциональное лицо. — Спрашивай. Рики удивляется, но не подаёт виду; закрывает лицо книжкой и вытягивает губы уточкой. — Не буду. — Ладно, как хочешь. Шэнь, если быть честным, хочет проверить, насколько тёплый этот человек; настолько ли он горячий, чтобы называться живым? У него в голове — иррациональная мысль о том, как велико желание почувствовать под своими подушечками, — неровные края, свежие чёрточки. Ему противно от самого себя. Ким следит за ним долгим взглядом, следит, как меняются эмоции на чужом лице каждые три секунды; хочет улыбнуться, посмеяться, но маска словно застыла (ведь в этом ничего весёлого нет). — Кюбин. Пелена с глаз спадает. Парень видит, как Рики двигается к нему ближе-ближе-ближе, пока не касается своим плечом — его. — Да? — Люби себя, пожалуйста. И берёт в свою горячую ладонь озябшую кюбинову. Чувствует, как пульсирует артерия, на клеточном уровне, наверное, чувствует, как в нём течёт жизнь; только жизни нет где-то глубже рёбер и в голове.

🍓

Весь сегодняшний день Рики описал бы, как лютые американские горки, где подъёмов, очевидно, меньше, чем длинных спусков. Он лежит распластавшись на своей кровати со снятым экраном блокировки, потому что руки так и чешутся написать. После его фразы Кюбин выглядел, мягко говоря, озадаченным и удивлённым: поползли брови вверх, расширились глаза настолько, насколько это вообще было возможным; самое приятное во всём этом: Ким не убрал руки́. Она так и осталась греться в чужой; было мимолётное ощущение, что её засунули прямиком в ядро солнца. Его (разорванное) предплечье — наизнанку. Шэнь разочарованно стонет и принимает сидячее положение. Пальцы на клавиатуре — была не была. rickystraw (0:11) привет, кюбин! извини, если отвлекаю! ты нормально добрался до дома?

gggyuv (03:49) да, спасибо всё нормально

rickystraw (03:54) скажи, кюбин а мы … сможем встретиться ещё раз? rickystraw (03:55) я не настаиваю если что я бы хотел тебя ещё послушать … rickystraw (03:56) это странно звучит! прости!

gggyuv (05:59) я не собирался приходить но… если ты хочешь, то давай встретимся

Сообщение он видит лишь в такой же аномально жаркий день, когда просыпается из-за трудящейся вовсю матери. Она вновь гремит посудой, ругается с кем-то по телефону, а Рики даже вставать не хочется с кровати, потому что… вновь невыносимое пекло. Сейчас бы к морю. И, наверное, к нему. Шэнь не знает причин, но Кюбин с самого первого взгляда — приковывает, примагничивает, вызывает интерес; у него никогда не было ничего подобного, а потому эти странные чувства вызывают небольшое смятение и, может быть, страх. Возможно ли почувствовать симпатию спустя несколько часов знакомства? Возможно ли вообще почувствовать что-то окрыляющее, когда между вами — пару часов? Мама говорит, что да. — А кто это такой, что ты аж воспылал? Рики недовольно цокает. Скажет ведь. — Мы просто познакомились вчера, that's all, мами. — Ну и больно надо мне – знать всё. ; После завтрака он всё также спешно накидывает на белоснежную майку сиреневую рубашку и мчится, подобно ветру, к только-только прибывающей электричке, чтобы успеть туда — без уточнения, к переливающему морю или пушистому парню. После спрыгивания на перрон и перехода на другую сторону видит, как беззаботно, на том же месте, сидит Кюбин под нежными лучами нещадящего солнца. Он словно по зову сердца оборачивается назад и адресует самую искреннюю улыбку. Рики бы сказал, что это ничего, просто улыбка, но врать нехорошо. Потому что это всё. Конечная. Без права возвращения, ибо поезд ходит только в одну сторону.

🍓

— Знаешь, всё, вроде, вокруг хорошо, но в тебе самом — не то. Ты не можешь назвать свою жизнь плохой, тяжёлой или невыносимой, нет. Ты имеешь всё, но этого как будто мало, потому что это не помогает. Все вещи, которые тебе казались смешными, красочными, вдохновляющими, больше не являются таковыми. Мир стал грязно-серым и это не потому, что мир правда стал без красок, это потому, что нарушилось твоё восприятие в целом. Рики слушает этот монолог в середине августа, когда на морях бушуют отливы, и погода портится день ото дня стремительнее, быстрее, неистовее. Он тихо перебирает завязочки на своих запястьях, пока Кюбин глядит в далёкую морскую гладь. Его голос тихий-тихий, словно выкрутили на минимум, а на лице — печальная полуулыбка. И Шэнь, честно говоря, не знает, куда девается тот лучистый жарко-июльский Ким Кю. А был ли тот лучистый мальчик взаправду… или Рики хотелось думать, что ему не так уж и плохо, раз он в силах дарить слепящую улыбку? — Мне ничего не приносит облегчения. Мне ничего не нравится; я чувствую, словно сам себе не принадлежу, словно внутри меня — не я, а кто-то чужеродный. С каждым днём дыра растёт всё больше-больше-больше, а я просто хочу впустить туда хоть что-то. Я просто хочу впустить туда тебя. Насколько велико кюбиново доверие, что он раскрывает душу нараспашку, что пытается покрыть свои слова гораздо бо́льшим смыслом, спрятанным между-в-между. Рики, без всяких шуток, боится. Боится, что в какой-то прекрасный момент проснётся и поймёт, что Кюбина больше не существует: в жизни, в мессенджере, на остывающем песке у моря. Он двигается ближе, льнёт к рубашке, прячет лицо в изгибе шеи, выдыхая тёплый воздух вместе со словами; он с силой сжимает кимову ладонь, пока сам жмурит глаза, пытаясь отогнать непрошеные мысли. — Тогда впусти меня, как это сделал я. Кюбин, неважно, сколько пройдёт времени, я буду ждать. Буду ждать, когда ты сможешь это сделать. только, пожалуйста, не уходи. Ким издаёт нервный смешок, как будто он на грани — слёз, попросить о помощи или… найти доступный ему выход. В этот утекающий августовский день Кюбин смотрит долго-пристально, ерошит чуть желтоватые у корней волосы, подушечками проводит по мокрым щекам, мягким голосом проговаривая: «не плачь, клубничка» и улыбается, улыбается, улыбается, словно в последний раз. Рики оставляет смазанный поцелуй на щеке с бледно-красным отпечатком и верит, что успеет сказать, как сильно Ким Кю ему нравится. Он правда ещё успеет. ; В ту прохладную ночь Кюбин шлёт ему настораживающее сообщение, которое бьёт наотмашь: gggyuv (04:21) знаешь, рики я бы хотел быть сделанным из звёзд И молчит. С утра, в обед, вечером и неделю спустя. ; Шэнь бьётся в истерике, проклинает себя за недальновидность. За то, что не сберёг, не помог, не услышал. Мама вытирает свои такие же солёные слёзы, пока изо дня в день успокаивает Рики, пока заставляет его есть, дышать, пытаться жить. А Рики… тускло. Даже спустя две недели. Он не успел. Не успел сказать, как сильно ему нравится его смех, его грустные глаза, его личность, его дурные привычки. Как сильно ему нравится он. Как сильно он хотел поцеловать каждый шрам, чтобы зажил, чтобы не болел, чтобы не появлялся вновь. Как сильно он хотел, чтобы каждый старый перестал обрастать новой алой вязью. Как сильно он просто хотел увидеть настоящий блеск глаз. И, наверное, сделал бы всё, что от него требовалось. Но Кюбин выбирает быть сделанным из звёзд. А Рики остаётся только глотать слёзы и нести память, прокручивая каждый упущенный момент.