Будь моей жизнью

– Арс, прекрати, это ужасная затея, – Сергей пытается обратить на себя мое внимание, но я не свожу глаз с тонких темно-красных губ, растянутых в самодовольной ухмылке, – Ты же пожалеешь об этом. – Сергей Борисович, не будьте таким душным, – Она даже не смотрит в его сторону, ее хищный прищур, обрамлённый лисьими стрелками, нацелен на меня, – Это же будет просто небольшая шалость, mon cher ami*, – Ее тонкие губы растягиваются в омерзительную улыбку Чеширской кошки. – Этот мальчишка итак безбожно в меня влюблен, зачем мне все усложнять? – Здравый смысл все еще бьётся за право руководства надо мной. – Усложнять? Неужели для Вас это так сложно? – Ярость застилает глаза, я сжимаю кулаки, – Попов Арсений Сергеевич, гроза девичьих сердец, не сможет покорить без того помешанного на нем мальчишку? – Бьет по самолюбию, как низко и подло, – Я разочарована. Я не успеваю ничего сказать, как Сергей одергивает меня за рукав. Он хватает меня за воротник белой рубашки и, притягивая к себе, сердито шипит мне в ухо: – Не смей вестись на ее провокации, слышишь? – Я молчу, не сводя глаз с покрасневшего от злости друга, – Арс, не валяй дурака, это глупо. Под пристальным взглядом подлых серых глаз я отстраняюсь и отвожу товарища немного дальше, чтобы не быть услышанными. – Сергей, это только наше с ней дело, – Я чувствую, как внутри кипит злоба, наполняя каждую клеточку моего разгоряченного тела, – Не вмешивайся. – Нет, Арс, на правах твоего друга, я сейчас пытаюсь сделать все, чтобы не дать тебе совершить роковую ошибку, – Его глаза блестят решимостью, он охотно принимает на себя роль моей совести, – А то, что ты называешь «вашим с ней делом», будет напрямую касаться ни в чем невиновного мальчишки, которого ты уничтожишь своими играми. – Бред! – Больше ничего не хочу слушать. Ехидный взгляд раздражает, он нацелен на меня из каждого угла этой дряхлой подсобки. В каждом приличном месте есть такой закуток, пропитанный грязью, где происходит все, что попадает под статус «аморально». Наверху царят свобода, алкоголь и разврат. Там веселый смех и громкая музыка; над лакированной барной стойкой звенят бокалы; столики накрывают облака дыма; смазливые мальчики смиренно ждут, когда красивые девочки опустошат свои мутные стаканы. Но здесь, где повсюду коробки с просроченным товаром; где каждый знает, но никто не говорит про пыль на верхних полках; где от симпатичных пьяных девчонок каждый вечер слышны сдавленные стоны. Здесь царит мерзость. Здесь происходит то, о чем не рассказывает администрация; то, о чем стыдно вспоминать на трезвую голову; то, о чем громко рыдают в пустой квартире. Эдакая щель между глянцевыми кусками роскоши, наполненная мокрым клеем. Именно здесь мы сейчас находимся. Я чувствую, как осуждающий взгляд друга выжигает позорное клеймо на моей спине, когда я сжимаю бледную ладонь в знак заключения пари.

***

Затягиваю черную бабочку под воротник белоснежной рубашки. Что-то липкое и гадкое растекается по моим ребрам с того самого дня. Не обращаю внимания, выхожу в зал. Компания шумных подростков сидит за дальним столиком. Среди них выделяется тихий высокий худощавый мальчишка, с очаровательными зелёными глазами, серебряными кольцами и странными браслетами. На протяжении нескольких месяцев он приходит сюда почти в каждую мою смену, курит кальян в своей сумасбродной компании и периодически смотрит на меня. Всего раз за такой вечер, но он подходит к бару и: – Манхэттен и Мохито пожалуйста, – Секунду смотрит мне в глаза и отводит взгляд на цветные бутылки за моей спиной. Машинально беру бокалы. Впервые он пришел сюда в той же компании: невысокий парнишка в очках и две симпатичные девушки в платьях до колен. Всегда, стоит мне начать смешивать коктейли, этот мальчик завороженно следит за каждым моим движением. От его пристального взгляда не скрывается то, как я беру ручку и бысто, размашистым почерком, вывожу на салфетке широкие буквы. «Моя смена закончится в 3:00». Отдаю вместе с бокалами. Его зелёные глаза округляются, яркие искорки пляшут в широких зрачках. Я знаю, что он будет меня ждать.

***

– Давно ждёшь меня? – Я с опозданием выхожу на парковку за главным зданием и подхожу к высокому худощавому силуэту. Парнишка резко на меня оборачивается, чуть прикусив нижнюю губу и широко открыв слегка испуганные зелёные глаза. – Да не особо... – Он еще несколько секунд смотрит на меня, а потом робко прячет взгляд куда-то в землю. Я знаю, что он ждёт меня давно. – Твои друзья уже ушли? – Я изучаю его с ног до головы: старые, потёртые кеды с серыми шнурками; свободные черные шорты, почти прикрывающие ссадины на коленках; много серебряных колец на тонких пальцах и самых разных браслетов, прикрывающих бледные запястья, – Вы, кажется, слегка повздорили? Сначала он смотрит на меня с неким недоумением; видимо, не думал, что я замечу их перепалку. Хотя, должен признаться, зрелище было забавное. Будь в зале немного спокойнее, думаю, визгам пьяных девчонок и крикам ботана в очках уделили бы больше внимания. – Да, немного, – Его хмурый взгляд скрывается под нависшей русой челкой. – Тебя подвезти? – Он на мгновение поднимает глаза и тут же снова опускает из себе в ноги, поджимая губы. Несколько секунд молчит. – Мне некуда. – Как это? – Я живу у друга, – Он приподнимает брови, поджимает губы еще сильнее, – У того друга, с которым мы только что поссорились. Все складывается даже лучше, чем я себе представлял. – Может, переночуешь у меня? Он поднимает на меня удивленные глаза, на что я отвечаю заинтересованным взглядом. Несколько секунд мнётся, видимо, пытаясь понять, не шучу ли я, но в конце концов сдается и робко кивает. – Отлично, пойдем, я на машине, – На моем лице проступает довольная ухмылка, я веду его по освещённой рассветом парковке, – Я, кстати, Арсений. – Антон, – Он послушно идет рядом со мной. Бледно-голубое небо рассечено розовыми полосками смазанных облаков. Свежий майский воздух наполняет лёгкие. Ночная суета, сидящая где-то глубоко внутри, постепенно затихает под влиянием этой атмосферы. Худощавый парнишка аккуратно садится на заднее сидение. Все дороги свободны, так что я спокойно поглядываю в зеркало заднего вида, рассматривая мягкие черты лица своего пассажира. Поднимаемся в лифте, открываю дверь квартиры, слегка подталкивая своего скромного гостя в спину. Взять его сейчас – варварство. Настраиваюсь на долгую игру.

***

Зеленоглазая бестия живет у меня уже неделю. В первый вечер мы почти не разговаривали, но на следующее утро оказалось, что он очень забавный. Выяснилось, что он еще и неплохо готовит, поэтому я решил подержать его при себе подольше. Да и он был не против. На следующий день я узнал, что у него какие-то проблемы в семье. Не совсем честным путем, конечно, просто он слишком громко разговаривает по телефону. Два дня спустя он наконец-то помирился со своим другом и, пока я был на работе, забрал из его квартиры некоторые свои вещи. Хотя, всё-таки моя футболка на нем смотрится лучше. Третий день я провел в раздумьях. Нужен какой-то план, но пока создаётся ощущение, что я даже не пытаюсь грести, чтобы выплыть в нужное русло. Просто плыву по течению. Это плохо. Этот зеленоглазый мальчишка просто слишком хорошо готовит и знает слишком много смешных историй. Ничего более. Вечер пятницы мы провели в баре. Правда, такая формулировка, наверное, слишком кричащая. Я отрабатывал свою смену, а он сидел за излюбленным столиком со своими друзьями. На этот раз, он подошёл за напитками аж трижды, что очень заинтересовало Чеширскую кошку. На выходных он рассказал о своей компании. Из всего обилия историй, я понял, что Оксана – веселая и заботливая девушка с выдающейся харизмой, хороший друг и советчик, всегда поддержит и войдёт в положение; Ира – очень чуткая, невероятно красивая и обаятельная особа, некоторые вещи принимает слишком близко к сердцу, но это не мешает ее жизнелюбию; Дима – лучший друг Антона, достаточно образованный и интересный молодой человек с хорошим чувством юмора, иногда вспыльчивый, но быстро остывает, считая дружбу выше мелких обид. Выяснилось, что это не такая уж плохая компания, как мне казалось раньше. Хотя столько пить и курить в их возрасте всё-таки вредно. В начале июля Антон рассказал о своей семье. Полгода назад он ушёл из дома и переехал к Диме. Не пойму, как на такой почве, как мать-алкоголичка и отец-тиран, смог вырасти такой нежный цветок? Кстати, Антон очень быстро и сильно краснеет, когда слышит в свой адрес что-то приятное, (узнал об этом, озвучив ему свое гениальное сравнение). Забавно, нужно говорить ему что-то хорошее чаще. Антон очень любит музыку со смыслом, лёгкие сигареты, поздний завтрак, сладкий черный чай, запах моего одеколона, черешню, белые рубашки, сидеть напротив меня в баре и наблюдать, как я разливаю коктейли по высоким бокалам. В детстве он мечтал завести собаку и стать пожарным, но родители не позволили ему ни того, ни другого. Антон много курит и много говорит. Иногда это утомляет, но осадок от общения с ним всегда приятный.

***

В начале августа мы с Антоном поссорились. Точнее, я с ним поссорился. Я не уделял ему внимания, грубил, отпускал отвратительные комментарии по поводу его внешности и поведения. Мне стоило больших усилий назвать его смех странным, но еще больше усилий мне потребовалось, чтобы сделать вид, что я не замечаю, как он прикрывает ладонью рот, когда смеётся. У него очень красивый смех. Однажды я услышал, как Антон плачет в спальне. Я знал, что это из-за меня. Я стоял в коридоре еще несколько минут, чувствуя, как каждый его сдавленный всхлип отражается тяжёлым ударом в моей груди. Отвращение к самому себе вырывалось наружу и я побежал в ванную. Сердце бешено колотилось, по лбу стекал пот. Во рту остался неприятный привкус, желудок болел; стало немного легче. Но самый сильный удар я ощутил, когда после скромного стука открыл дверь и увидел на полу стакан воды и пару таблеток на салфетке. Снова скрутило. До боли неприятно осознавать, что мой план идет под откос. Но по-настоящему пугало то, в какую именно сторону все катится. Вечером я сидел у себя в спальне, в очередной раз пропустив ужин. Антон не ел без меня. Посреди ночи, когда я задумчиво сверлил взглядом стену, он зашёл ко мне в комнату и встал напротив. Я был готов ко всему. Если бы он ударил меня; сказал бы, как меня ненавидит; просто осуждающе смотрел до утра. Я бы принял любое наказание. Но из всех пыток, способных терзать тело, он выбрал то, что обожгло мою душу. Он сел рядом со мной, посмотрел мне в глаза и обнял. Я до последнего не верил в свою роль в жизни этого мальчишки, но это было настолько нежно и бережно, что в его руках я почувствовал себя самым значимым человеком на свете. В ту ночь мы оба долго плакали. Мне было мерзко от самого себя. Я вдруг осознал, что, возможно, впервые в жизни я кому-то нужен. И так получается, что я нужен человеку, которого хотел нагло использовать. Я подсознательно понимал, что не оттолкнуть его сейчас – значит растоптать его в будущем. Но прямо сейчас, прижимая к себе его хрупкое тело, чувствуя его сбивчивое дыхание, его запах, ощущая каждый его надрывистый вдох; я понимаю, что не хочу его отпускать. На следующее утро я подал заявление об увольнении, со скрипом согласившись отработать положенные две недели. Не хочу больше иметь ничего общего с этим местом; не хочу больше видеть надменную ухмылку; не хочу делать вид, что все это не по-настоящему. Хочу забыть, с чего все началось. Хочу быть с Антоном. Ведь это уже давно не игра.

***

С того дня все начало налаживаться. Я не смог ничего рассказать Антону, лишь скомканно, но искренне извинился за все, что происходило в последнее время, промямлив что-то о проблемах на работе. Его глаза загорелись так ярко, что я вдруг понял: без этого света, я навечно потеряюсь в кромешной темноте. – Арсений, у меня для тебя кое-что есть, – Антон слегка зажато подходит ко мне и протягивает белый бумажный конверт, – Только не отвечай сразу. Он выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Я поспешно распечатываю конверт. «Я не знаю с чего в таких ситуациях принято начинать, потому что ты, Арсений, первый, к кому я испытываю что-то подобное. Девочки до последнего настаивали на том, чтобы я сказал тебе это лично, но ты вызываешь во мне такую волну эмоций, что когда я думаю о своих чувствах к тебе, все мои мысли сплетаются в неясный комок, распутать который я, при тебе, не в силах. Я влюблен в тебя с того самого первого Манхэттена. Я влюблен в каждую часть тебя. Я влюблен в твое имя; в каждое, сказанное тобой, слово; в каждый твой жест; в каждый твой вдох; в твой запах и твой взгляд. Я люблю тебя всего без остатка, но больше всего я люблю твои глаза. Хитрые, коварные, нежные, но никогда – живые. В твоём взгляде есть всё: мудрость и наивность, боль и сила, ненависть и добродетель. Всё, кроме той самой искры, о которой пишут в слащавых романах. И я был бы бесконечно рад стать этой жизнью, которой так не хватает в твоей бескрайней вселенной» Он написал это своим слегка кривым почерком на вырванном из блокнота листе; буквы немного дрожат, так что я чувствую, как он волновался, когда сжимал ручку. Он написал это мне. Безумно красиво. Мне никогда не посвящали чего-то более прекрасного, чем это признание. К слову, мне никогда не посвящали чего-то большего, чем небрежно написанный номер телефона на испачканной помадой салфетке. Я знаю, что он просил меня не отвечать сразу, но мои руки дрожат, и, сталкиваясь с его горящими глазами, я не могу сдержаться, чтобы не сказать на выдохе: – Будь моей жизнью.

***

Прохладный ветер вызывает волну мурашек. Я прижимаю Антона ближе к себе, натягивая плед ему на плечо. – Закрыть балкон? – Не хочу оставлять его ни на минуту, но навязчивое нежелание подвергать Антона риску заболеть, побеждает. – Да, наверное, – Он нехотя отстраняется, позволяя мне встать. Я прикрываю стеклянную дверь; сейчас это слово граница двух совершенно разных миров. Там – темно и холодно, лишь тусклые фонари освещают грязную обочину, отражаясь в лужах на асфальте. Здесь – тепло и пахнет шоколадом, на моей постели, держа в руках ноутбук, сидит мальчишка, которому я посвящаю всего себя. Без остатка. Я возвращаюсь в кровать, где меня тут же обхватывают теплые ладони, а губы накрывает мягкий поцелуй. Русая макушка ложится на мое плечо. Я тихо вдыхаю запах его волос, но не выдерживаю и зарываюсь носом в лёгкие кудри. Он прижимается ко мне теснее и наша тихая близость заглушает оставшийся без внимания фильм. – Я люблю тебя, Арсений, – Никогда в жизни эти слова не пробирали меня так, как сейчас. Никогда они не значили для меня так много, как сейчас. Я знаю, что он не ждёт ответа. Я не хочу трогать его душу, я хочу проводить кончиками пальцев в миллиметре от ее поверхности, чтобы нас согревала эта бесконтактная близость. Он обнимает меня так сильно, что у меня, кажется, вот-вот сломается несколько рёбер; но даже если он захочет раздробить каждую косточку в моем теле, я буду лишь молча глотать слезы, упиваясь своим восхищением.

***

В полумраке спальни я слышу его ритмичное дыхание. Ладони Антона ложатся мне на грудь. Он чувствует, как бьётся мое сердце. Я внимательно изучаю его лицо. Его яркий румянец и горящие глаза сводят меня с ума. Бледные ладони сжимают футболку на моей груди и притягивают к себе. Он накрывает мои губы страстным поцелуем. Я глажу его бедра; целую тонкую шею, хрупкие ключицы, оставляя влажные следы на бледной коже. Вдыхаю его запах, почти растворяюсь в нем; Антон пахнет чем-то маняще сладким. Он тяжело дышит, прижимаясь ближе. Оставляю еще несколько поцелуев на выпирающих ребрах и отстраняюсь, внимательно изучая каждый сантиметр его тела. Из-под полуприкрытых век на меня смотрят горящие зелёным пламенем глаза. Придерживая одной рукой за поясницу, я аккуратно кладу его на постель. Он послушно ложится; приподнимается, опираясь на локти, и внимательно наблюдает за тем, как я, оставив несколько поцелуев на плоском животе, спускаюсь ниже. Я сжимаю его худые бедра, чувствуя, как все тело наполняет приятное напряжение. Я вижу, как он прикусывает свои влажные губы и накрываю его своими. Он подаётся навстречу всем моим движениям, позволяет делать с собой все, что мне вздумается. Изредка сжимает тонкими пальцами одеяло, когда я прикусываю нежную кожу. Первый робкий стон срывается с его приоткрытых губ. Он на секунду прикрывает глаза, но тут же снова переводит затуманенный взгляд на меня. Когда-то в баре, он также завораженно наблюдал, как я разливаю цветные напитки по высоким бокалам, а теперь он не может оторвать взгляд от моих рук, касающихся его там, где другим запрещено; касающихся так, как другие не могут. Я принимаю его всего без остатка. Целиком и полностью принадлежу ему одному, так же, как и он теперь принадлежит мне.

***

– Не забывай приезжать, Арс, – Сергей на прощание по-дружески крепко меня обнимает, – Мне будет тебя не хватать. – Обязательно, Серёж, – Я с приятной тоской смотрю на старого друга, – Я тоже буду скучать. Мы еще раз обмениваемся тёплыми улыбками, прежде чем входная дверь разделит нас. Я несколько секунд стою в коридоре, оглядывая пустую квартиру. На пороге стоят чемоданы. Завтра мы с Антоном улетаем в Питер. Он будет учиться в приличном заведении, где уже одобрили его заявку на поступление, я выйду на свою первую смену на новой работе. Мы будем жить вместе, наслаждаясь друг другом. Мы будем счастливы. Приятное послевкусие от встречи с лучшим другом держится еще несколько часов. Мы долго болтали, вспоминали былые дни, много смеялись и немного пили. Я ни разу не пожалел, что посветил его во все подробности наших с Антоном отношений. Поначалу его немного беспокоило, что я решил не рассказывать Антону о том, с чего все началось, но позже он всё-таки поддержал меня. Мы решили, что Сергей будет оставшееся время прикрывать меня на работе, словно всё идёт по плану, а я просто исчезну. Потом он тоже уйдет оттуда, начнет свой собственный бизнес, как давно хотел и тоже будет счастлив. Мы закроем глаза на спор и на самодовольную Чеширскую кошку. Хотя в какой-то степени я, наверное, должен быть даже благодарен ей. Если бы не она, я бы сейчас все еще работал в ненавистном баре, лишь изредка пересекаясь взглядами с тем, без кого сейчас не могу представить жизни. С тем, кто для меня и есть жизнь. Приятная ностальгия постепенно сменяется на раздирающую изнутри тревогу. Антон ушел попрощаться с друзьями несколько часов назад. Его все еще нет дома; он не берет трубку и не отвечает на сообщения. О том, чтобы уснуть без Антона, не может быть и речи. Через силу успокаиваю себя тем, что он просто потерял счёт времени, а телефон выключен или разрядился. Нервно наворачиваю круги по пустой квартире. Звонок. В телефоне тревожный голос Сергея: – Арс, Антон с тобой? – Нет, он еще не пришел. – Он с тобой связывался? – Его голос слегка дрожит, что заставляет меня напрячься. – Нет, у него телефон выключен, – Кроткий вздох Сергея вынуждает начать переживать еще сильнее, – А что? – Арс, только успокойся, я уже еду обратно. – Ты можешь нормально сказать, что случилось? – Нарастающая тревога переходит в гудящую раздражительность. – Я видел Антона в баре, – Сердце пропускает удар, – С ней. На секунду замерло, а теперь колотится так сильно, что кажется вот-вот упадет на холодный пол и разобьётся вдребезги.

***

Не помню, как бросил трубку и запрыгнул в машину. Не помню, как несколько раз проехал на красный. Не помню, как почти выбил с петель обшарпанную дверь ненавистной подсобки. Я так долго отсюда выбирался и вот снова оказался здесь. – А вот и мой mignon fugitif**! – Тонкие темно-красные губы расплываются в липкой улыбке. Чеширская кошка нацеливает на меня свой хищный прищур, как только я захожу в здание, – Арсений Сергеевич, сбегать и не попрощаться? Так грубо и подло! – Она саркастично хмурится и поджимает нижнюю губу; на ее лице играет лживо-жалостливая физиономия. Чувствую, как от ярости учащается пульс; в ушах шумит кровь, перебивающая все звуки вокруг. Все, кроме голоса этой надменной суки. – Что такое, твоему домашнему зверьку кто-то перерезал поводок? – Она скалится в отвратительной ухмылке. Срываюсь с места, в два шага оказываюсь возле нее и одной рукой сжимаю холодное горло. – Что ты ему сказала? – Грубый металлический голос эхом отражается от глухих стен подсобки. Нависаю над хрупким телом. В серых глазах блещет животный страх, когда после секунды молчания, я сжимаю ее шею. – То, что должен был сказать ты, – Ее голос звучит загнанно, чуть хрипит. Густые ресницы слипаются от выступившей влаги, – Но ты слишком заигрался. – Заигрался? Я заигрался!? – Срываюсь на крик. Теряю контроль и, вцепившись в тонкую шею, приподнимаю легкое тело над холодным полом, – Ты мерзкая сука! Ты отняла у меня единственное ценное, что было в моей жизни! Зачем? Зачем ты это сделала!? – Горячие пальцы машинально сжимают бледную кожу сильнее. Плевать, что женщина; плевать, что беззащитная. – Затем, что я люблю тебя! – Черная тушь смешивается с прозрачными слезами и тонкими дорожками скатывается по фарфоровым щекам, – Всегда любила! Ты постоянно меня отталкивал, а потом, оказалось, променял на какого-то мальчишку! Немыслимо! – Она с неподдельной яростью царапает длинными ногтями мои руки, оставляя красные полосы, – Я на всё ради тебя была готова, а ты вечно меня отвергал! Я хотела хоть как-то тебе отомстить за всю боль, которую ты мне причинил, затеяла этот глупый спор, а ты влюбился в этого мальчишку!? – Пальцы сами разжимаются и я делаю несколько шагов назад; она громко кашляет, опираясь одной рукой на бетонную стену, а другой держится за покрасневшее горло, – Ты мерзкий пидор! Она падает на колени, пытается отдышаться, что-то истерично кричит в перерывах между громкими всхлипами и глубокими вдохами. Я больше не вижу перед собой ту хитрую надменную кошку. Срываясь на отчаянные рыдания, передо мной сидит падший ангел с самодельными рогами, оплакивающий свои потерянные крылья. Любовь заставляет нас совершать странные, порой безумные вещи, которые в порыве чувств, кажутся нам правильными; она вынуждает идти ва-банк, ослепляет, лишает воли и стирает все грани. Во имя любви совершаются самые героические подвиги и самые плачевные проступки. Но любовь никогда не является оправданием. Я по крупицам собираю последние силы из каждой клетки своего тела, чтобы под тихие женские всхлипы напоследок бросить ядовитое: – Если это конец, то я никогда тебе этого не прощу.

***

Я переступаю порог прихожей. В квартире темно и холодно. Царящее здесь напряжение заползает под кожу, завязывает нервы в плотные узлы. Я делаю шаг и падаю на колени. Вся сидящая внутри боль вырывается истошным криком. Мои руки дрожат; ребра давят на сжатые лёгкие. Выпуская наружу всю свою ярость, я со всей силы бью в настенное зеркало. В кровавых осколках отражаются глаза. Глаза, наполненные болью. Глаза, наполненные слезами. Глаза зелёного цвета. Сердце замирает и чудом не останавливается, когда я резко оборачиваюсь и, подняв голову, смотрю на него. Тусклый лунный свет мягко освещает нежные черты лица. Затаив дыхание, я смотрю на него сверху вниз, широко распахнув глаза. Чувствую, как по щекам катятся слёзы, когда он садится передо мной. Его нежные ладони накрывают мое лицо, вытирая влажные дорожки, но что-то внутри меня с хрустом ломается, и я больше не могу сдержать громких рыданий. В полубреду обхватываю его хрупкое тело, прижимая к себе. – Антон, прошу тебя, прости меня, я все тебе объясню, – Соленые слезы застилают глаза, я чувствую, как бьётся его сердце; истеричный шёпот бурной рекой льется с моих уст, – Пожалуйста, дай мне шанс всё тебе объяснить, только не уходи, прошу, только не оставляй меня... Он осторожно отстраняется, заставляя меня дать ему слово. – Арсений, пожалуйста, послушай меня, – Я поджимаю губы и поднимаю затуманенный взгляд, – Я очень сильно тебя люблю, до невозможного сильно, – Что-то в груди болезненно сжимается, – Когда та девушка мне все рассказала, я был в отчаянии. Я не мог поверить, что это правда. Я несколько часов ходил по улице не зная, что мне делать. И знаешь, что я понял? – Я молчу, затаив дыхание, в ожидании его вердикта, – Я понял, что как бы то ни было на самом деле, я ни за что в жизни не поверю, что это все была лишь игра. Да, пусть мы начали не совсем правильно, но я искренне верю, что все, что было дальше – было по-настоящему. Я хочу начать все с чистого листа, но хочу сделать это вместе с тобой. Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Я, слегка разомкнув от нехватки воздуха губы, смотрю в его чудесные глаза. Он не ушёл. Он меня простил. Здесь, в окружении кровавых осколков, когда мое сердце почти разрывается в клочья, с силой ударяясь о каждое ребро, я еле слышно шепчу: – Я люблю тебя. Он смотрит на меня своими прекрасными зелёными глазами, чуть блестящими от слез и произносит то, что заставляет меня вновь разрыдаться, прижимая его к груди; то, что сейчас значит намного больше, чем любые другие слова: – Я тебе верю.

***

На улице темнеет; мокрый снег стучит по стеклу и неровными дорожками стекает с окна. Питерская осень навеивает тоску, но только не в те моменты, когда рядом находится любимый человек. – Нашёл! – Зеленоглазый юноша, долго искавший что-то в ноутбуке, победно вскрикивает и подзывает меня к себе, – Сейчас загрузится. Не отказываю и сажусь рядом. Я приобнимаю Антона, и он, устроившись поудобнее, кладет голову мне на плечо. Свободной рукой зарываюсь в его мокрые волосы и целую русую макушку. За два года совместной жизни я уже успел привыкнуть к тому, что какой бы фильм Антон не включил, к середине он уже тихо сопит на моем плече; поэтому сейчас, когда на экране появляются титры, я аккуратно закрываю ноутбук и, поцеловав спящего Антона в висок, накрываю его одеялом. Выключаю свет и возвращаюсь в кровать, обнимая его со спины. Чувствуя биение его сердца и размеренное дыхание, я в очередной раз убеждаюсь в том, что я бесконечно люблю его без остатка. Когда-то он подарил мне прощение. А сейчас, когда я наконец обрел покой и настоящее счастье, я дарую это прощение ей. Ведь то, что я когда-то мысленно нарекал концом, стало новым началом. Началом прекрасного. Началом новой жизни. Жизнью.