По течению

Бог не желает зла, а только допускает его. Действие человека всегда добровольно и основание его заключено в действующем. “Теодицея” Лейбниц.

      Всё началось во тьме. Он остался совсем один на кровати, в мягкости которой он как будто увяз, с чувством почти абсолютного покоя, который нарушало лишь одно очень смутное ощущение утраты. Он лежал, как если бы его что-то в кровать вдавило. Утро, например. Похмелья не было. Не было, впрочем, ничего. Вообще ничего. Ни мыслей, ни догадок, ни прошлого. Только смутное чувство потери. Он открыл глаза, сел и осмотрелся. Комната была аккуратно убрана. Стены были украшены картинами, на комоде напротив кровати стоял аквариум, в котором блуждала в абсолютном умиротворении большая шарообразная золотая рыбина. Сквозь полупрозрачную ткань шторы, укрывавшую большое окно, пробивались лучи приглушённого солнечного света. У стены, слева от кровати — шкаф, за ним, ближе к аквариуму, дверной проём. Цветы в узкой голубой вазе на прикроватной тумбочке. Он не помнил ничего из этого, но ни мгновением не сомневался в том, что это всё принадлежит ему. Чего-то недоставало.       Дверь вела в довольно узкий коридор. Оттуда можно было попасть в гостиную. Или, если не пересекать его, а пройти вдоль, — на кухню. Квартира была небольшой, но вся мебель в ней была отличного качества и вызывала лишь чувство комфорта, перебиваемое лёгким, но навязчивым ощущением утраты.       Умываясь, он бросил беглый взгляд в зеркало. Он действительно видел себя в первый раз, но это его не удивляло. И образ его, как и всё, что он видел впервые, не вызвало в нём никаких ассоциаций. Он привёл себя в порядок, оделся и вышел из дома.       Это было даже забавно. Маршрут, которого он держался, был ему незнаком, что, однако, не умаляло уверенности в том, что он знает куда идёт и что у него хватит времени дойти пешком. Утренний город был красив. Легкие, не перекрывшие солнца облака, ласковый ветер довершали чувство удовольствия от тёплых красок, разлитых рассветными лучами по стенам коттеджей. Это утро он с уверенностью мог бы назвать замечательным. Было лишь одно маленькое «но»: он не имел ни единой догадки об источнике чувства утраты, едва ощутимо сосавшего под ложечкой. Не тоской, но лёгкой меланхолией, светлой грустью. Как будто что-то далёкое, давнее, но очень дорогое. Точно негаданно вспыхнувшее в памяти яркой картинкой воспоминание из глубокого детства. Только воспоминания не было, было только чувство.       Чуть больше часа со знанием дела петляя по улицам, он вышел к высокому, довольно модному зданию. Громада стёкл и стереометрических фигур, движимых в разных плоскостях. Нетривиально, но слишком современно.       Он переходил по пешеходному, наверное, чуть глубже задумавшись, поэтому когда на него выплеснулся кофе, он заметил не сразу. Девушка, переходившая чуть впереди, отряхивала себя и кричала вдогонку не соизволившему даже извиниться мальчонке всё, что она о нём думала. О нём и о воспитавших его родителей. Не скупясь на выражения. Но когда она перевела взгляд и заметила пятна своего же кофе на белом пиджаке, она замерла на мгновение, оторопело приоткрыв рот. — И тебе доброго утра, Фридрих, — цинично сказала она, так вдруг и как-то некстати позвав его по имени, — а я бомба. Массового поражения, если позволите. Чёртов мальчишка. Твоему пиджаку конец, так и знай. Ни кофе, ни пиджака. Мне нравится этот день. И то, как ты не реагируешь ни на что. — Это просто какой-то приджак, — абсолютно спокойно ответил ей Фридрих и улыбнулся, — Хочешь, я куплю тебе новый кофе? — Я... — она осеклась, нахмурилась и недоверчиво глянула на него, выгнув одну бровь; не столько чтобы действительно посмотреть, сколько чтобы подыграть себе лицом, упрощая донесение несформулированных мыслей, — нет, так не пойдёт. Давай я заберу постирать твой пиджак, а в обеденный перерыв мы с тобой выпьем кофе? — девушка чуть наклонилась к кофейному пятну, сощурив подслеповатые глаза и покачала головой. — Шансов на успех у меня нет. — Получается, нужно вылить на него больше кофе и создать неповторимый дизайн. Весьма оригинальный ход. Буду ходить и выглядеть необычно. — А, ну конечно, ведь обычно ты выглядишь как третьесортный офисный планктон, — она заглянула в опустевший стаканчик и вздохнула, — почаще встречайся со мной по утрам, и я заляпаю тебе даже душу, — она швырнула стаканчик в урну и подошла к дверям здания, — хотя... нет. Меня тупо не хватит, чтобы её заляпать.       Они вошли. Фридрих показал охране пропуск, лежавший у него в заднем кармане брюк. У девушки он висел на шее. Пожеланием доброго утра девушка прервала собственное бормотание. Внутри было свободно, светло и прохладно. Просторный вестибюль, минимализм в цветах. И стекло. Они зашли в прозрачный лифт и, не глядя на кнопки, девушка нажала «восемь» и «одиннадцать». — А! — встрепенулась она, вспомнив, что хотела сказать, вскинула руку с оттопыренным указательным пальцем: — да. Пришёл ответ от заказчика, он одобрил проект в целом, но ему не понравился палисадник и так... по мелочи. Все его комментарии по вопросам планировки здания я кинула тебе на почту. Я ещё не разгребала вопросы и новые заказы, так что основной фронт работ намечу позднее. Насколько я поняла, сегодня-завтра нужно будет выдать исправленный план, управишься? — Да, вполне, — ответил Фридрих, складывая пиджак на руку. — Тогда я больше не отвлекаю тебя. Позже зайду за пиджаком. Ну или просто оставь его на столе.       И она вышла на восьмом, а он поехал на одиннадцатый, в одиночестве разглядывая подсвеченные белым круглые плоские кнопки.       Фридрих зашёл в свой кабинет. Уложенный к листочку листочек, чистый экран компьютера, даже в мусорное ведро, предназначенное для бумаг, целлофановый пакет был заправлен очень аккуратно. Сверху, на правом углу монитора, была прилеплена цветная закладка с ровным, легонько загнутым в левую сторону курсивом — оставшиеся со вчера задачи, которые нужно добить первым же делом. «Фридрих, — подумал он, — Фридрих Герман. Это я знаю наверно».       Светлые, почти белые, коротко остриженные волосы были довольно мягкими на ощупь, а оттого непослушными. Аккуратно уложенные влажной расчёской с утра, они уже снова немного топорщились и придавали всему его виду несколько мягкости и какой-то даже домашнести. У него было достаточно узкое лицо, не острый подбородок. Проступали скулы. Он был достаточно высок, немногим выше среднего, из-за чего плечи казались неширокими. Тем не менее, в приталенной рубашке, с синим в клетку галстуком и отлично сидящими белыми брюками он выглядел так, словно сложён был гениальным скульптором. Тонкие губы вытягивались в загадочно добрую, но решительную полуулыбку. И во всей его внешней строгости, идеальной отточенности начинало едва ощутимо сквозить чем-то безобидным, добрым. Что совершенно не вязалось с тонкостью прямого, острого носа, холодностью серо-зелёных глаз, чуть опущенных уголками вниз.       Пока включался компьютер, Фридрих вытащил ещё одну закладку, нарисовал на ней неровный кружок и, примяв ей уголок, прилепил себе на лоб. Образ собранного, серьёзного и выдержанного сотрудника разлетелся на осколки. Фридрих хмыкнул и приступил к работе.       Жанна (так был подписан её аккаунт) как и обещала, зашла за пиджаком, справилась об успехах. Уболтала и утащила на обеденный перерыв. На балкон, ещё на десять этажей выше, откуда открывался просторный, широкий вид на город. Мерно гудящий будничной жизнью.       Жанна курила, запрокидывая голову, чтобы выпустить тонкую струю дыма, убранные на одну сторону кудрявые волосы закрывали часть лица, спускались на грудь. Тлела в пальцах зажатая над пепельницей сигарета. — Если я сильно навязываюсь, ты не подумай, — вдруг после недолгого молчания заговорила она, переведя взгляд с крыши соседнего дома на Фридриха. Тот, отвлекшись от овощей из контейнера, тоже посмотрел на неё, с интересом заглянул в глаза, и в них, во всём лице Жанны, напряжённом и серьёзном, читалась какая-то застывшая на языке мысль, — я на тебя не претендую. Проклятье, — она закрыла лицо свободной рукой, — вышло даже хуже, чем если бы я просто молчала. У меня в голове это звучало совсем безобидно. Ты красив, как чёрт, этого не отнять, но... короче, подтекста никакого нет. Пиджак есть пиджак, обед есть обед. Если тебе неприятно моё общество, я не буду в обиде. Но мне приятно твоё. Однако не больше. Я попыталась объясниться, но только усложнила всё, — Жанна в сердцах затушила сигарету так, что искорки тлеющего табака, вылетев, ещё мерцали в воздухе с мгновение.       Фридрих задумчиво жевал зонтик брокколи. — Не думаю, что я понял тебя прескверно. Меня вполне устраивает твоё присутствие, если ты об этом, — он говорил вкрадчиво, глядя ей прямо в глаза. И во всём его существе: в выражении лица, в расслабленной позе — читалось спокойствие и умиротворение. Он, подобно цветку, источающему тонкий аромат, источал чувство покоя. Жанна не сомневалась в том, что он говорит с ней откровенно, — я не думал в перспективе расценивать его как намёк. Я не буду питать ложных надежд и строить догадки. Но я ценю твоё решение поговорить об этом, предотвратив возможное недопонимание.       Жанна надломила тлеющий кончик об пепельницу. Погребла его среди пепла. Почти не раскуренную сигарету вернула в пачку. — Довольно на сегодня. Что ж, я рада, что мы поняли друг друга. Завтра занесу тебе пиджак.       Покончив с работой, Фридрих постарался вернуть в кабинете изначальный порядок. Порядок был наведён безусловно, но былой нетронутости не чувствовалось. Он посмотрел на стикер над экраном монитора — почерк был не такой ровный. Фридрих улыбнулся. Он вдохнул жизнь в безжизненное место. Словно распаковал новую плитку шоколада. Можно сложить упаковку точно так же, как она была сложена, по тем же линиям, но всё равно останутся новые складки, изгибы. Она приобретёт презентабельный вид, но нетронутой уже больше не будет.       Домой он решил добраться на метро. Вместе с потоком людей, в ногу с их оживлённым темпом он спускался по ступенькам под землю. Поезда, которые разгуливают под видимым миром, где-то в темноте шахт. Стены были украшены мозаикой, гудел эскалатор. Прошлое сочеталось с настоящим, связанное паутиной пересекающихся рельс. — Ох, сынок, не подскажешь, как мне попасть сюда? — ухватив Фридриха за рукав дрожащими, узловатыми пальцами, старая, скрюченная женщина протянула ему измятый обрывок бумаги, на котором, к удивлению, весьма разборчиво была написана станция, а затем, через стрелочку от неё — адрес. — Вы и сами отлично справились, — тепло улыбнулся Фридрих, вкладывая в дрожащие пальцы бумагу, и повёл старушку к подошедшему поезду. — Нам с вами в одну сторону, через четыре станции будет ваша. Её объявят в вагоне, вы не проедете. — Объявят, это точно. Здесь хорошо объявляют, внятно, — подтвердила бабушка, покорно следуя за ним в вагон. — Ох, сынок, дай тебе Бог здоровья, — прошелестела она, когда Фридрих улучил момент усадить её на последнее свободное место. А сам пристроился у противоположной выходу двери. Вагон тронулся. Фридрих погрузился в размышления. Солнечный утренний свет на стенах коттеджей. Ещё пару-тройку часов и они окрасятся в рыжевато-красный, яркий закатный цвет. И как же всё-таки ничтожно мало нужно, чтобы человек искренне пожелал тебе здоровья. Фридрих подумал про мальчика, вдогонку которому Жанна едва не швырнула стаканчик. Вернее, она непременно его швырнула бы, будь он потяжелее. Он подумал про рыбу. Её звали Фрихёс, он вдруг вспомнил это. И снова почувствовал утреннее забытое за день чувство потери. Едва ощутимое, скорее даже предощущение, оно вплеталось в восприятие окружающего мира. Вскоре в вагоне стало свободнее. Бабушка поднялась, услышав знакомую станцию, и заблаговременно доковыляла до выхода. Фридрих следил за ней вполглаза на всякий случай, но, несмотря на отпечатки возраста, она держалась уверенно и сама. Стоило дверям открыться, как, с нетерпеливой неаккуратностью просачиваясь сквозь выходящих людей, в вагон, оттолкнувшись от бабушки, пролез парень, огрызнувшись на её непроизвольное междометие. — Рухлядь дряхлая, чёрт бы тебя побрал, — проскрежетал он и поджал губы.       Он был на вид несколько помладше Фридриха. Лет около девятнадцати, может, чуть меньше. Не мешкая, он занял освободившееся место и, скрестив руки на рюкзаке, насупился. Вид его, тревожно-закрытый, не внушал ничего, кроме угловатой грубости. Словно весь этот день прошёл насмарку. Сорвались все планы, и он потерпел очередное фиаско. Фридрих не злился, толика негодования тонула в других, совершенно разных чувствах. Натянулось до бритвенной остроты ощущение утраты, Даже сердце отдало глухой болью. Помимо этого, Фридрих поймал себя на том, что разглядывает пассажира с интересом. Ему совершенно не нравилось его поведение, оно претило ему, его характеру. Ругательство никак не вязалось с бойкой и благодарной старой женщиной. И всё же Фридрих просто не мог оторваться. Он вглядывался в каждое пятнышко веснушек, рассматривал рыжие ресницы, пересчитывал зелёные пуговицы на рубашке и рисовал узор на рюкзаке. Это уже доходило до неприличного и начинало смешить. Он, не способный отвести взгляд, закрыл глаза. И в точности до мелочей воспроизвёл на обратной стороне век образ увиденного только что паренька. Синий рюкзак с разбросанными по нему химическими формулами, растрёпанные тёмно-рыжие волосы. Поджатые довольно пухлые губы, вздёрнутый немного плюшкой нос. Нахмуренные в застывшем негодовании густые брови. Когда Фридрих открыл глаза, парень смотрел на него. Совсем иначе смотрел. Он весь, как будто кошка перед прыжком, подобрался, уголки губ потянулись вверх, он поднял одну бровь и немного прищурился. Фридрих, не отводя глаз, в лице не менялся. Смотрел пристально и испытующе. Парень встал и подошёл к нему. — Ну и где ты был, м? — с вызовом спросил парень, на что Фридрих не отреагировал совершенно никак. Ни физически, ни эмоционально. Где он был? Едва ли одно живое существо в этом мире знает, где он был. — Я неделю мечусь по городу, словно сорванный с ветки осенний лист, но сейчас весна! — продолжил парень чуть тише, — а тебя всё нет и нет, — брови его собрались над переносицей в домик, он шмыгнул носом. — Ну же, скажи что-нибудь. Не молчи... Неужели я обознался, Фридрих?       Интересный вопрос. У Фридриха вообще появилось много вопросов, он смотрел на парнишку сверху, будучи выше почти на полголовы. Ему вдруг стало болезненно тоскливо. Захотелось остановить поезд, открыть двери и выбежать, рвануться прочь отсюда. Он почувствовал вдруг, как что-то внутри раскалывается, рвётся и, предвкушая неизбежную боль, зажмурился. А потом, к собственному удивлению, совершенно спокойно открыл глаза и заглянул в глаза замершего перед ним в ожидании парня. В карие глаза, полные расплавившейся надежды. Фридрих понял вдруг, что он, найденный нагловатым рыжим парнем, наконец отыскал сам то, чего с утра ему так не хватало. И все незаданные вопросы, которые так и не родились в его голове, сформировались почему-то в один смешной и даже глупый вопрос, который сам собой сорвался с губ: — Почему ты рыжий, Тео? — Ау. Это... не тот вопрос, которого я ждал, — в замешательстве Теодор даже отступил на полшага назад. — Но, может, оттого, что у рыжих нет души? — Чушь, — уверенно ответил Фридрих. Он вспомнил всё.

***

— Мы вернули его к жизни, — парень устало выдохнул, увидев, как поднялась от самостоятельного вздоха грудь молодого актёра. — Чёрта лысого вы вернули, несчастные, — ровным, уверенным голосом сообщил Арнольд, который несколько минут назад умер от остановки сердца. — Зря радуетесь. — После клинической смерти крышу и не так людям рвёт, — сказал парень, положив руку на плечо оторопевшей подруги, — а ты мог бы быть и благодарнее. Впрочем, чтобы не умереть ещё разок — уже окончательно — настоятельно рекомендую пересмотреть свой подход к жизни. Смерть не самая лучшая ступень на карьерной лестнице. — Как скажешь, — отмахнулся актёр, поднимаясь с асфальта и вытирая рукой кровь, натекшую из-под носа. — Душу мальчика всё равно уже не вернуть. А вообще... свалили бы вы уже куда-нибудь к дьяволу... — Арни, ты очнулся! — девушка, бессмысленно покачивающаяся, обняв колени сидя на бордюре, отживела, вскочила и бросилась к вставшему на ноги как ни в чем не бывало актёру. — Слава тебе, Господи! — Я Тр... — поморщившись, парень осёкся. Замер. Переменился в лице и, словно внутри него что-то переключилось, вдруг очень ласково улыбнулся и совсем другим тоном отозвался, — ну здравствуй, милая, — и приобнял девушку, довольно покосившись из-за её спины на поднявшихся вместе с ним и отряхивающихся молодых людей, оказавших ему первую помощь. — Скорая ему не нужна, видимо, — проворчал парень своей подруге. — Пойдём отсюда, правда. Если тебе не нужен автограф этого заносчивого засранца. — Мне хотя бы есть, чем гордиться. А чего в своей жалкой жизни добился ты? — оскалился на парня актёр. — Арни! — девушка отпрянула от актёра, — ты что такое говоришь? — Она повернулась к паре, — Спасибо вам огромное... Не думаю, что смогла бы сделать всё правильно сама. — Да Бог с тобой, — ответил Арнольду парень, — жизнь нужно жить, а не играть, — он помолчал и добавил, повернувшись к девушке, — удачи вам, — и, взяв под руку подругу, продолжил прерванный инцидентом путь. — Твоего бога со мной нет уже которую сотню лет... — прошептал ему вслед Арнольд. — Это снова какая-то роль?.. И зачем ты только играешь таких людей... — она выудила из маленькой лоскутной сумки, сделанной, видимо, ей самой, влажные салфетки. И осторожными движениями вытерла высохшую на лице Арнольда кровь. — Роли приносят славу, деньги и признание, милая, — ответил ей парень, убирая её руку от лица и заглянув прямо в глаза. И в его глазах, мутных после аварии, прекрасных и когда-то горящих, увидела она что-то пугающе отталкивающее, отвратительное. Не выдержав, девушка отвела взгляд. — Как ты тут оказалась, ты же живёшь в другой части города. — Я ехала... ты же знаешь. Сегодня воскресный день, я была в храме, — она взъерошила его растрёпанные, светлые волосы. Арнольд был невысоким, немногим выше её, всегда опрятным и аккуратным юношей. Они дружили ещё со школы, но с тех пор, когда он вырвался из театра в большое кино, их пути сильно разошлись. Авроре крайне редко удавалось ухватить счастливый миг и выловить Арнольда из вихря вечного движения, в котором он обитал. И вот сейчас, когда на её глазах его сбила машина, её сердце оборвалось. Она не могла сказать точно, любит она его или нет, но он был действительно очень важным человеком в её жизни. В жизни, которая... Аврора вздохнула. — Тебе точно не нужна скорая? Мы можем обойти ближайшие магазины и поспрашивать, нет ли на дверях видеофиксации. Если на записи будет виден номер, того водителя можно будет найти и призвать к ответственности. — Я в порядке, в самом деле, — отозвался Арнольд, — Ты всё ещё ходишь в храм? Ведь взрослая же девушка уже. Что ты там пытаешься отыскать? — Милый мой артист... — вздохнула она, — ведь сколько раз ты мне задавал один и тот же вопрос. Как ты не поймёшь? Почему ты не хочешь понять: я уже давно ничего не ищу. Я пытаюсь не потерять самое главное — Бога. И меня очень расстраивает, что ты отдалился от церкви, дорогой друг. Как славно было нам вместе с неохотой, сонными плестись ранним утром на службу. Но встречаться друг с другом. И тогда радость от встречи разбавляла унылый настрой. И сейчас радость от встречи с Богом даёт мне силы двигаться дальше. А их остаётся всё меньше. Куда ты шёл, Арни? Можно я немного с тобой пройдусь. Снова мы не виделись уже сотню лет... расскажи, если не против, чем ты последнее время живёшь? Жизнь твоя, наверное, невероятно яркая и сложная. Не то, что моя... — Арнольд кивнул в сторону аллеи, начинающейся через два квартала, и, чуть прихрамывая, зашагал по тратуару. — Говоришь, как старушка... — он покачал головой. — Ты хромаешь, — взволнованно произнесла Аврора, не обратив внимание на его слова. Она пристроилась сбоку от него и, сложив руки в комок, прижала их к груди, — ты уверен, что тебе не нужна помощь? если хочешь, можешь опереться на меня. — Да, я хромаю, потому что меня меньше десяти минут назад сбила машина, и я был близок к тому, чтобы умереть. Но, как видишь, даже умереть мне спокойно не дали. Я думаю, у меня будут очень славные синяки. Ближайший месяц я точно не буду спать на левом боку. Это о красках моей жизни, — он умехнулся. Аврора вздохнула и покачала головой. — А шёл я... чёрт знает куда. Сегодня были последние сутки съёмок. Сложные сцены, чувственный монолог. И всё позади. Дальше будет кипеть работа монтажёров, режиссёра и прочих ребят, кроме актёров. Мы своё дело сделали, — они медленно шагали. Арнольд прихрамывал, Аврора, не сводя с него взволнованно восторженного взгляда, шла рядом. Она разглядывала его заново с головы до пят. Как он поднимал руки и его живые пальцы говорили вместе с ним. Какими плавными, но точными были его жесты. Как изгибались брови и собиралась складочками кожа у глаз, когда он улыбался. И всё равно в нём что-то было не то. Что-то было не его. Усталость, как решила Аврора, усталость была всему причиной. Ему необходим небольшой перерыв, просто сделать крупный глоток свежего воздуха, чтобы с новыми силами покорять мир. И ведь может он мир покорять, живой, интересный, открытый. Но сейчас... сейчас на нём лежала плита нечеловеческой усталости. — И в следующем месяце уже планируется закрытый просмотр. Могу достать тебе пропуск. А у тебя всё по-старому? — По-старому быть не может. Дети растут. Формулируют свои цели, ищут себя, пробуют новое. И мы, люди, призванные им помочь на истоках их путей, всегда вовлечённые в этот процесс, постоянно сталкиваемся с чем-то новым. Учим их и чему-то учимся сами. Иногда так интересно читать их мысли в сочинениях. Хотя... да. Большую часть времени — это что-то ужасно сложное.       Они завернули в аллею. Осень была ласковой. Ветер ещё был теплым. Шаги их терялись в шёпоте пожелтевших листьев. Аллея была безлюдна и упоительна своим умиротворением. Аврора поправила шляпку и убрала попавший в уголок рта локон. Одинокий и сутулый паренёк завернул в аллею за ними. Он шагал, сунув руки в карманы, сгорбившись. За чёрными, грязно кудрявыми волосами пряталось его лицо. — Какие у тебя дальнейшие планы? — Аврора снова устремила всё своё внимание на Арнольда и улыбнулась чему-то. Актёр, покосившись через плечо, ненадолго задумался и опустил взгляд себе под ноги. — Хм... через две недели пробы в новый проект. Зимой я играю в театре. А сейчас у меня есть немного времени долгожданного затишья. Кстати, в школе ведь тоже скоро каникулы? — Ага, — кивнула Аврора, — ровно через неделю. Что ж... здесь мы разойдёмся, я пойду на остановку. Как же я была рада увидеть тебя, Арни! Даже при таких жутких обстоятельствах... Хотя в следующий раз я предпочла бы встретиться с тобой не лежащим на асфальте с кровью на лице и остановившимся сердцем. — Что ж, я постараюсь больше не умирать в ближайшее время. И я был тебе очень рад, — улыбнулся Арни, — ну так что? Выпросить на тебя пригласительный? — Если это не доставит тебе сложностей, я с удовольствием приду на ваш показ. До встречи! — Аврора на прощание обняла друга и, нежно проведя ладонью между его лопаток, отстранилась и, ещё раз улыбнувшись, отвернулась, снова прижала руки к груди и удалилась.       Как только стих стук её каблуков, Арнольд, провожавший её взглядом, резко, почти рывком развернулся к застывшему в нескольких метрах от него пареньку. Правильное лицо его исказилось. Сузились до щёлочек глаза, легли на кожу продольные складки. Он смотрел исподлобья, сжав кулаки. Угроза была в каждом миллиметре его напряжённого тела. — Ни шагу больше в мою сторону, мразь! — зашипел он, — что ты вообще здесь забыл? — Ты не тронешь Аврору, — хрипло ответил ему парень, выглянув одним глазом из-под своей шевелюры. — Иначе что ты мне сделаешь, м? — Арнольд заносчиво поднял голову. Страх раскаленными иглами пронзал всё его тело: он почувствовал ангельскую породу за километр. — С цепи спустишь своих дружков? Только помни, человеческое тело довольно хрупкая вещь, одно неосторожное движение и... ты куда, мать твою, отвернулся? — парень и в самом деле, словно потеряв всякий интерес к Арнольду, повернулся к нему спиной и занёс уже было ногу, чтобы сделать шаг, но Арнольд разразился градом проклятий и ругательств. — Чо, зассал? Слабо один на один? Батарейка в фонарике села, урод. Уж коли изгонять пришёл — давай. Гони. Ну же, к чёртовой матери меня. К дьяволу. Что же ты?       Натянутый до предела звучал на нерве не дрожа актёрский голос. Всё-таки были, были у Арнольда восхитительные данные и незачем было ему заключать ту злосчастную сделку. Но то были проблемы самого Арнольда. А занявший его тело демон стоял сейчас в конце аллеи и скрывал свой страх настолько умело, насколько позволяло мастерство молодого актёра. Парень медленно развернулся. Потёр лицо рукой и поморщился. — Ты знаешь?.. — начал было парень и закашлялся, — ох, Создатель, что же люди с собой творят?.. — не убирая руки от лица, он под сонмище немых вопросов потерявшего дар речи Арни медленно опустился на асфальт и устало уронил голову. — Эй? — позвал Арнольд и, выждав паузу, неуверенно шагнул в сторону усевшегося на дороге ангела, — ты... откис, что ли?       Арнольд сделал ещё несколько шагов и, поравнявшись с парнем, поморщился. Несло от него знатно. Только сейчас Арни понял, что ненавистная ангельская аура, которую он почуял ещё до того, как парень появился в поле зрения, и от которой, не будь рядом с ним подруги человека, за которого он планировал выдавать себя ближайшее время, бежал бы — бежал бы, что есть сил, и вот сейчас он понял, что эта самая аура всё-таки приятнее, чем исходившая от тела вонь. Люди умеют удивлять. Ангелы, как оказалось, тоже.       «Если я тебя здесь оставлю, — подумал Арни, — ты ж помрёшь, да? Интересно, если оставить ангела в теле трупа, как он будет из него выходить? Как человеческая душа или как изгнанный демон? У тебя же не хватит сил оживить его ещё раз, правда?» — Арнольд, постояв ещё немного, протянул к парню руку.       Но парень вдруг сделал резкий вдох и выпрямил спину. Арни вздрогнул от неожиданности и отскочил в сторону. Однако почти в эту же секунду парень со стоном снова схватился за голову и тяжело дыша поднялся на ноги. Выпрямился, расправил плечи, убрал с лица волосы. Снял с себя вонючую спортивную куртку и, скомкав, бросил её в ближайшую урну. Он остался в одной майке и Арнольд увидел красующиеся на тонких, костлявых локтях его синие расползающиеся по венам пятна.       Однако сейчас же на глазах Арнольда постепенно растворились пятна. Руки перестали дрожать, разгладились вздувшиеся вены, осунувшееся лицо обрело человеческий оттенок, впалые щёки наполнились жизнью.       Наконец парень открыл глаза и довольно трезво посмотрел на Арнольда. — Надо было сразу так сделать... — сказал он. Довольно приятным голосом, не то, что прежде. — Однозначно, — ответил ему Арнольд, которого сегодня едва хватило на то, чтобы срастить пару рёбер абсолютно здорового человека. И если бы стоящий сейчас перед ним ангел приложил бы хоть сколько-нибудь усилий, чтобы выкурить его из тела, Арнольд едва ли смог ему противостоять. Он скрестил руки на груди. — Ты знаешь, где можно взять питьевую воду? — продолжил как ни в чем не бывало парень оборванный вопрос. — Новопреставленный не был готов к физическим нагрузкам. Тело из плоти и крови весьма затруднительно перемещать. — Я... кхм, — Арнольд кашлянул в кулак, не уверенный в том, стоит ли ему острить и не будет ли это стоить ему тела, — боюсь поинтересоваться, тебе наскучила унылая жизнь в раю или что? — Мне было отдано указание. Я исполняю, а не решаю, — безапелляционно. Точно. Арнольд прекрасно знал, как устроены ангелы. Но это было так давно. Так, чёрт это всё дери, давно... А ведь это он мог вот так заявиться сейчас к себе в теле не пойми кого и заявить, что ему отдано указание. Да нет, не мог бы. Что до, что после — он был самым рядовым демоном, сил у которого хватает только на какие-то пакости. Теперь не хватает даже на пакости.       У человеческого тела есть явное преимущество: несмотря на то, что оно сильно урезает магические возможности, оно дарит непередаваемо огромное количество цветов. Да, ему, Арнольду, было больно. Чертовски, блин, больно, потому сил на синяки не осталось. Но как сладко отзывалось тело на прикосновения Авроры. Как чудесно реагировали рефлексы на тонкий аромат её дешёвого парфюма. Как бы Арнольд при жизни не отдалялся от Авроры, эта девушка однозначно привлекала его. Но если в нём и была какая-то воля, то она заключалась в том, что Аврора неприкосновенна. Это было первым, что почувствовал демон, оказавшись в его теле, при взгляде на неё. Как же славно можно было бы с этим поиграть. Но душу Арнольда, увы, упекли в геенну. А на Аврору глаз положил этот полудохлик.       Арнольд скинул с плеча сумку и заглянул внутрь: рядом с блокнотом ютилась чудом пережившая столкновение с машиной пластиковая бутылка. Он вынул её и, с мгновение поколебавшись, протянул ангелу. Тот поблагодарил, сделал несколько глотков и собрался вернуть бутылку назад, но Арни его остановил. — Нет уж. Оставь себе. А потом подумал, забрал бутылку и, сунув её назад в сумку, протянул руку: — Я Арнольд. — Труттхет, — сказал ему ангел, и холодок пробежал по спине демона. Когда его последний раз называли его собственным именем? Со времён средневековья, когда святого инквизитора, в теле которого он довольно долго куролесил, случайно зацепили восставшие деревенские жители, хотя он терроризировал вовсе не их, но это тёмная история. Вместе с душой инквизитора, вышедшей из тела, проводники прихватили в преисподнюю и его. Хотя он и предпринял попытки убедить этих тварей Божьих, что они определенно точно что-то напутали, они назвали по имени его, а потом и герцога Нафулу, который давно ждал его возвращения. Труттхет, справедливости ради, после того случая потратил немало времени, чтобы снова свинтить от герцога. Довольно долго праздношатался по изнанке мира человеческого, не отсвечивая и не искушая никого (или почти никого). И с тех, собственно, самых пор он не слышал никакого другого обращения, кроме как имён людей, в чей рассудок он закрадывался. Но так как людям свойственно умирать, а встречаться с проводниками ему больше не хотелось, Рутт старался чаще менять своих жертв. Или вообще вёл себя скромно и тихо, чтобы никто ничего не заподозрил. Но режим выжидания выходил у него хуже всего, вечно после пары лет безделья его тянуло к приключениям. Тот факт, что ангел знает его имя, сильно его взволновал, но виду он не подал. — Приятно познакомиться, — сообщил он. — Лживое ты отродье, — заключил ангел. Всё так же не выражая никаких движений чувств, словно он был говорящим изваянием, а потрёпанный вид тела, которое он занял, лишь усугублял гнетущее ощущение, возникшее у Рутта где-то в животе, от общения с ангелом. — Так ты Труттхет или лживое отродье? — Рутт сейчас сам не понял: это его заводила мысль о том, что он в лицо самым тупым способом троллит ангела и ему вот уже несколько минут ничего не прилетает в ответ, или он на самом деле хочет славно нарваться на крупную неприятность. Он не шагнул на филигранно тонкий лёд, он на него запрыгнул. От хождения по бритвенному лезвию волосы на руках встали дыбом, он покусывал щёку в ожидании назревающей бури и воспалившееся любопытство болезненно разбухло. — Селафиил.       В этот момент мысли Рутта буксонули на пустых оборотах и заглохли. Ожидание реакции ангела накалившееся щелочным металлом на открытом воздухе неодолимым страхом растеклось по его телу. Грёбаный, отца его (за неимением матери), архангел собственной персоной. Да сдохнуть можно! Да расскажи он это герцогу на самых серьёзных основаниях, что он, Рутт, дал архангелу попить воды, а потом шутил шутки, оставаясь несожжённым такое катастрофически непозволительно долгое время, тот бы даже не посмеялся, а сам сжёг бы его. Вернее, не сжёг бы, потому что у глагола вид совершенный, а совершить это с бестелесным Руттом может не каждый. Герцог, например, не может. Но вот хорошенько подпалить его — да. Определённо, да. Уж Рутту ли не знать. — Да чего ты мне тут горбатого лепишь, вонючка... да ну тебя такого в жопу... — Рутт развлекался. Его в неописуемый восторг приводила смертельная близость, считай, всемогущего существа, сила которого, однако, за каким-то одному фигу известным хреном всё ещё оставалась при нём, а не обрушилась на Рутта. — Да ну какой из тебя архангел? Да ты ж откровенный нарик. Торчок. Да ты взгляни на себя в зеркало! Чувак! Да побойся... — он осёкся, облизнулся и нервно сглотнул. На одно мельчайшее мгновение при попытке упомянуть в шутке имя Бога на лицо тела, в котором пребывал сейчас Селафиил, легла едва различимая тень, — Побойся своего... ну. Вот же ж блин, такой каламбур сорвался! Ну чего ты уставился, не мигая, гад? Скажи что-нибудь. Расскажи, я не знаю, историю. Мне неловко вообще-то, у меня только что не удалась шутка... — Когда мне отдали приказание предотвратить твой контакт с Авророй, мне пришлось выбирать самого ближайшего к тебе умирающего. Времени было недостаточно, поэтому я не стал тратить его на восстановление тела. За сегодняшний день оно умерло несколько раз, — сообщал Селафиил и, наверное, он продолжил бы делиться подмеченными за сегодня фактами, если бы Рутт не загоготал, запрокинув голову. — Погоди, ты серьёзно? Ты реально решил рассказать мне историю? Дьявол всемогущий, ты меня пугаешь, — Рутт восстановил дыхание и уставился, не мигая, в глаза немигающего архангела. Через минуту глаза обожгло, слёзы заслонили ему взор, и он сдался и зажмурился. — Мне с тобой играть не интересно, — сообщил он. — Во что мы играли? — всё также, сволочь, безэмоционально спросил Селафиил. — Ты не умеешь играть в гляделки? Чем вы там вообще у себя на небушке развлекаетесь? — Рутт вытащил из сумки остатки воды. В голову ему пришла очередная тупая шутка, — слушай, а мне вообще можно пить эту воду? Я случайно себя не изгоню? — В теле мёртвого наркомана достаточно скверны, чтобы этого не произошло. — Ладно, над твоим юмором мы ещё поработаем, — пообещал Рутт. — Ты же теперь от меня не отстанешь? — Я пришёл сюда не насмехаться. Я буду следовать за тобой по пятам всякий раз, когда ты надумаешь приблизиться к Авроре.       Труттхет кивнул, с некоторой неосторожностью допил воду и бросив бутылку двинулся в сторону своего дома. Селафиил двинулся следом. — Предсказываю: дома у тебя нет, потому что чувак твой уже давно бомжевал на помойке, и теперь ты зависнешь у меня до поры до времени. Ну ничего, друг, мы с тобой ещё не поладим. Потому что ты отвратительный собеседник, а я слишком замечательный человек. — Ты не человек, — сообщил ему Селафиил. — Ты погромче об этом покричи, и тебя упекут в психушку, — подмигнул ему Рутт.       Они довольно быстро дошли до нужной остановки. Рутт, нашедший себе развлечения на ближайшее будущее, решил ехать автобусом, а не на такси. Затолкав архангела в людей, он влез следом. Заплатил за двоих прежде, чем понял, что можно было бы устроить шоу. Даже расстроился и с досады пнул полуразвалившийся ботинок Селафиила, но тот даже не понял, что представлял из себя этот сотворённый Руттом в сердцах жест. — Господи, с какой помойки взялись эти двое? — прошептала себе под нос тучная женщина, морщась, вероятно, от запаха. — С чего бы двое? — резонно возразил ей Арнольд, — я вообще не знаю, кто это. — Погоди-ка, а ты не снимался в рекламе? В той, про шоколад? — мерзкая женщина вдруг резко перестала быть мерзкой, и Арнольду на мгновение расхотелось пакостить. — Да-а! — с упоением протянул он, чувствуя минуты своей славы. — А ещё в сериале... — Да-да! Тор всемогущий, я вас знаю! — оживилась девочка, сидящая на сиденьи у окна. Она обернулась, когда женщина начала причитать, а когда разглядела Арнольда Фокса, не удержала в себе восторга. Она уже несколько раз пересмотрела недавний сериал и, к чёрту всё, сыгравший не главную, но довольно трогательную роль парнишка купил и её сердце. — А можно с вами селфи? Я прямо чувствую, как сестра обзавидуется. — Конечно можно. Далеко едешь? Через три остановки людей станет гораздо меньше, можно будет удобно встать и сфотографироваться. — Не приставай к людям, — предупредил Селафиил. — О чём вы говорите? — удивился Арнольд, почти испуганно глядя на архангела. Как же, в самом деле, от него несло. Первое, что он сделает, когда приедет домой — это затолкает эту тушу в ванную.       Селфи было сделано. Автограф на запястье оставлен. Девочка была счастлива. Они заняли два освободившихся места в опустевшем почти на половину автобусе. Арнольд смаковал момент. Селафиил, не излучавший ничего, кроме мерзкого запаха, вдруг стал каким-то напряжённым. Он иногда переводил глаза с одного человека на другого и покусывал губу. — Что тебя гложет, солнце? — участливо поинтересовался Арни. — Наличие тела доставляет столько неприятностей. — Ты что, хочешь писать? — брови Арнольда собрались в домик над переносицей и, когда Селафиил, промолчав, нахмурился, Арни закрыл лицо рукой и покачал головой. — Я не хотел этого знать... ну, терпи уж, мы почти приехали.       Впрочем, он произнёс эту фразу так же искренне, как её произносят мамы маленьким детям, когда те начинают хныкать в середине пути. Селафиил, к несчастью, не хныкал. Он спокойно держал сложенные на коленях руки, сидел прямо и выглядел даже лучше, чем когда только подлатал тело. Видимо, он не прекращал этот процесс, просто замедлил его. «Ну и пожалуйста», — подумал Рутт, чувствуя, как ноют синяки.       Когда они добрались до дома, Арнольд специально копался в связке ключей, уже давно найдя нужный, чтобы Селафиил поторопил его. Или что-нибудь сказал. Или, может, выхватил у него ключи и попытался бы открыть дверь сам.       Однако провокация действовала на нервы только самому Арнольду, он злился, что Селафиил не реагирует, и копался ещё больше, но ему самому не меньше хотелось в туалет, поэтому, справившись наконец с дверью, он впустил архангела в квартиру, а потом и в туалет. За всё это время ни один из них не проронил ни слова. Отправив незваного гостя в ванную, Арни боязливо стянул с себя перед зеркалом свитер и чуть не расплакался. Почти весь левый бок его разукрасила краснота, уходящая по тазу вниз, под ткань штанов. Местами уже начиная синеть, она причиняла фантомную боль одним своим видом. На правом плече красовалась ссадина с запекшейся кровью. Опухло колено. Как бы больно ему было, если бы он оставил шишки на голове. Но на них, к огромному его счастью, ему хватило сил. Он переоделся.       Когда Селафиил вышел из душа, завёрнутый в одно полотенце, теплый, влажный и свежий, Рутт едва не заплакал во второй раз. Да, тело было довольно тощим, угловато выступали ключицы, сквозь кожу проступали рёбра, из-под полотенца виднелся острый угол тазовой кости. Но кожа была абсолютно здоровой и гладкой. Здоровыми были мышцы и зубы. Он был, на зависть любого духа, просто идеальным исходным вариантом. Хочешь — набирай вес для более плавных мягких черт, хочешь — подкачивай мышцы. Или ходи и стучи костями, натягивая узкие джинсы, чтобы подчеркнуть свою худобу. Но при этом никакой боли, никаких издержек, никакого страдания. Идеальные исходные физические данные.       Зато у Рутта есть имя, работа, дом и возможности. А Фил — да, так гораздо проще называть этого несостоявшегося наркомана и весьма состоявшегося архангела — не может даже воды себе купить без его помощи. Умереть не встать. Он помогает архангелу. По-мо-га-ет. Рутт смаковал эту мысль, он пробовал все оттенки её пряного, сладкого вкуса. Он ловил дурманящий кайф от одного только ее формата: помощь архангелу. Тот факт, что эта самая помощь архангелу понадобилась из-за его существования, он игнорировал. — Ну чего ты встал в чём мать родила? Иди найди что-нибудь у меня в шкафу и не пытайся меня соблазнить, ты не в моём вкусе. Кстати о вкусе, — потянул Арни, отвлекаясь от убегающей под полотенце дорожки чёрных волос на животе. Волос на Филе вообще было много, его бы побрить. И постричь. Слишком уж давно не ухаживал за собой предыдущий владелец тела. — Я бы чего-нибудь зажевал. У меня есть сырой фарш и рисовая крупа. И томаты. Ты ешь котлеты? Или вам положен пост там или ещё какая-нибудь ерунда. — Создатель дал людям пищу для того, чтобы ели они и насыщались. Что посылает Он, то и ем, — ответил Фил, заглянувший по совету демона в шкаф. Рутт, вполуха слушая его ответ, выудил из холодильника фарш, отыскал в шкафчике рис и томаты. — Вот уж не знаю, что тебе там пошлют, — проговорил он, исследуя непустой холодильник, — но я бы послал тебя в магаз за сыром. Сыр — он прекрасен, если расплавить его на ломтике свежего хлеба, покрывшегося тонкой горячей корочкой. — В сыре нет необходимости, — заявил Фил. Он нацепил на себя первую попавшуюся футболку и без того растянутую, а на его тощем теле вообще бесформенно повисшую. И серые домашние шорты. — Так, ты давай не выделывайся! Или, как там сказал апостол Павел? «Кто выделывается, тот не ест», — перестроил Рутт цитату на свой лад, всё ещё не отчаиваясь выбить из Селафиила эмоцию. Но тот был не то, чтобы из крепкого теста. В нём была не мука, а немолотые пшеничные зёрна. Рутт поставил на огонь промытый рис, запустил на сковороду измельчённые помидоры и принялся лепить из фарша котлетины. Не дождавшись никакого ответа от скромно разместившегося за столом Селафиила, он сам продолжил, — да я без тебя знаю, что он не так сказал, мог бы и промолчать. Из тебя актёр вообще никудышный. На твоём месте я б тоже сторчался.       В скором времени запас его игнорируемых шуток иссяк. Они ели молча. Рутт рассматривал Селафиила, а тот рассматривал потушенные в томатном соусе котлеты по мере их исчезновения. В сюрреализме их тихой трапезы крылось что-то даже умилительное. Рутт не мог понять, что, но, наблюдая за тем, с каким интересом архангел ест приготовленный им ужин, он испытывал странное ощущение дома. Нельзя сказать, что он редко готовил. Нельзя сказать, что его еду редко ели и хвалили. Нет, за века, проведённые в сотнях человеческих тел, он кормил и детей, и взрослых, и жён, и мужей, и ведьм, и простаков. Но всякий раз тогда с ним в теле находился кто-то ещё, кто требовательно и отчаянно пытался вернуть себе сознание. И всякий раз люди, разделяющие с ним стол, не знали о его существовании. Нет, многие из них потом начинали что-то подозревать, но он вовремя менял себе человека. Иногда перед этим шалил и пакостил. И вот после нескольких лет шатаний по изнанке мира он совершенно случайно натолкнулся на роскошный вариант. И тут же к нему на хвост приземлился Филька. Архангел, который должен был всё похоронить... а сейчас сидел с ним за столом, прекрасно понимая, с кем он сидит, и ел приготовленную им еду. Абсурд. Люди — такие сентиментальные. Но от одолевающих его чувств, причём постоянно сопутствующих всему, что бы он ни делал и ни думал, некуда было укрыться. Нельзя было включить сознание другого человека и спрятаться за ним, нельзя было обрубить контакт с телом. Они были неразрывно связаны друг с другом. Тело без него умерло бы, а он без тела потерял бы всякое ощущение вещественного мира.       После ужина Рутт, объявив, что он готовил, поэтому посуду моет Фил, разложил и застелил архангелу диван. Вернувшись из душа он застал Фила уже спящим. В ногах, на периле дивана, была аккуратно сложенная футболка. По подушке рассыпались чёрные, вьющиеся волосы. «Если заплести ему крохотную косичку на бороде, он проснётся?» — подумал Рутт, вытирая полотенцем волосы. Включать фен и будить Фила ему не хотелось. Но не успел он протянуть руку к бороде Фила, как тот, не размыкая глаз его предупредил: — Лучше отойди.       Пришлось отойти. И даже побороть зачесавшееся в пальцах желание швырнуть мокрое полотенце. Кто, блин, знает, что там делают сонные архангелы? Вдруг он в ответную швырнёт молнию или ещё что-нибудь яркое и испепеляющее, как они умеют. Были бы они сейчас где-нибудь в преисподней, Труттхет даже попробовал бы... да ничего он не попробовал бы, они не смогли бы на равных стоять друг напротив друга. Рутта бы снесло от одного вида архангела, просто потому, что они с Филом не одного поля ягоды. Увы, но когда-то давно он выбрал не ту сторону. Это было, впрочем, слишком давно, чтобы сейчас об этом думать.       Следующий день начался... с сюрпризов. В том, что Рутт умеет готовить сомневаться было глупо. Он существовал с людьми дольше, чем существовали некоторые поколения. Но вот готовящий Фил серьёзно нарывался на вопросы. За какой надобностью архангел умеет варить овсяную кашу и, отца его, кофе? Допустим, чтобы спаять сендвичи много ума не надо, но кофе! Кофе-то из первобытных инстинктов варить не станешь. — Разбудить тебя было невозможно, поэтому посуду сегодня моешь ты, — сообщил Фил, стоило только Рутту сунуть свою сонную физиономию на кухню. — И тебе дорого утра, — хрипло произнёс Рутт, потирая лицо. — Стоит ли мне спросить, какого д... какого... такого слова даже нет, чтобы отлично вписалось в ругательство, подошедшее под ситуацию! — Дело в том, что человеческий язык, приспособленный для мира вещественного, не имеет аналогов, которые отразили бы суть мира духовного. Даже молитвы, направленные к Создателю, облечены в тяжесть человеческого мировосприятия, — вразумительно ответил ему архангел, помешивая в турке подошедший кофе. — Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои, — проворчал ему Рут, усаживаясь за стол, — вот. Нечего тут разглагольствовать. Зануда. Учебник по риторике, что ли, читанул или что за внезапный прилив высокопарных выражений и словоохотливости? Такой ты был славный молчун. Блин. — До чего же двуличен ты и полон тщеславия, Труттхет, — вздохнул Селафиил, подавая ему тарелку. — Ангела за трапезой. — Да ёбана, Филя, так хорошо ведь всё начиналось! — Рутт стукнул по столу. — Ты мне себя, что ли, пожелал? Заткнись, нахрен, обратно и молчи себе. Какого вообще чёрта ты припёрся за мной, сидишь за одним столом со мной, готовишь мне? Что за срань? — Выговорился? — вздохнул Фил и сел напротив. Брови его чуть сдвинулись к переносице, взгляд он медленно опускал с подбородка актёра на стоящую перед ним тарелку. Рутт, в свою очередь, мерил взглядом его. И только сейчас заметил, что сидящий перед ним человек был гладко выбрит. А волнистые чёрные волосы были забраны в высокий хвост, — мне претит пошлость и мерзость твоего языка. — Да кто тебя, сука, спрашивает?! — Рутт, уперевшись руками в стол, нагнулся к Селафиилу и, стиснув зубы, уставился ему прямо в глаза. Рутт бесился. Да, бесился. Его вымораживало то ледяное спокойствие, с которым архангел на него реагировал. С которым архангел, этот прислужник творца, ставил себя рядом с ним. Нашёл себе тело на грёбаной помойке, а ведёт себя как сраный аристократ — так и прописал бы ему в висок. Можно табуретом, чтоб не очухался. Губы Селафиила побледнели, вытянувшись в тонкую полоску. Но через мгновение он закрыл глаза и медленно выдохнул. — Сядь, пожалуйста, за стол, — тихо произнёс он, — я понимаю, что тебе по статусу положено беситься, но давай оставим: каша стынет. — А то что, парализуешь меня святым шокером, шлак ты небесный? — процедил сквозь зубы Рутт. — Нет. Но каша станет невкусной. — Да в задницу! — Рутт, так и не притронувшись к тарелке, вышел из кухни. Накинул толстовку и хлопнул входной дверью. Селафиил тяжело вздохнул, бросил последний взгляд на недоеденную кашу и нетронутый кофе и последовал за демоном.       Рутт стоял на крыльце, облокотившись на перила, и тонкая струйка дыма поднималась вверх от тлеющего кончика сигареты. Селафиил опёрся на перила с противоположной стороны и, скрестив на груди руки, молча наблюдал за медленными глубокими затяжками. И за долгими, через поджатые губы, дымными выдохами. Арнольд был восхитительно сложён, и даже настолько пресные, бытовые движения, как нервное раскуривание табака, выходили у него привлекательно. Это была отдельная сцена, с идеально выставленным светом утреннего солнца, которое красной полосой легло на торцовую стену соседнего дома. Они оба игнорировали соседей, оба были всецело погружены в свои занятия. Рутт — в докуривание второй сигареты, Фил — в наблюдение за ним. — У нас один ключ на двоих. И поверь мне на слово, пока он у тебя, я не уйду от дома дальше пяти шагов, — выпустив очередную струю дыма, сказал Рутт, не поворачиваясь, — так что возвращайся и грей свою кашу. Я сейчас поднимусь. — Решил, что я мальчик на побегушках? — Селафиил поднял бровь. — Ты чо выкаблучиваешься, я не понял? Может, мне «пожалуйста», сказать. Или ты хочешь, чтобы я прощения попросил? — процедил Рутт. — У меня отсутствуют желания, — ответил ему Фил, открывая дверь в подъезд, — только базовые биологические потребности. — Иногда биологические потребности становятся обсессивными желаниями, Филя, — прошептал в пустоту Рутт, затушил бычок и бросил его в урну. Стал хромать к лифту и поехал на третий этаж.       Когда Рутт мыл посуду зазвонил телефон. — Крис! — радостно воскликнул Арнольд, зажимая ухом трубку. — Арни, душка! Ты как? — залепетала в ответ трубка, — говорят, тебя вчера сбила машина, ты был у врача? — Крис, детка, — выбрав самый ласковый и заигрывающий тон, потянул Арнольд, — ну конечно я в порядке. Ты бы первой узнала, будь что неладно. Но я рад, что ты позвонила. — Слава богу, — выдохнула трубка, и Арнольд проглотил резко подкатившее желание сбросить звонок. — Я вот думаю, а не пропустить ли нам по бокальчику чего-нибудь в честь окончания съёмок? Могу даже заскочить к тебе. Что думаешь? — Соблазнительная идея, — промурлыкал Арни. Лицо его, однако, сохраняло каменное выражение. Он пристально смотрел на вставшего в дверном проходе Фила. Абсолютно ко всему как всегда равнодушный, он слушал диалог и молчал. Арнольд закончил: — жду тебя. — Дружок, извини, так получается, что этот вечер я не смогу посвятить тебе, — Рутт ядовито улыбнулся. На что Фил едва заметно улыбнулся в ответ, и Рутт захлебнулся взбурлившей внутри него яростью. — Но если ты!.. — Не напрягай связки, Арни, береги голос, — посоветовал ему Фил, — я не буду вам мешать. Напомню только, что ты мёртв. И семя твоё мертво, и оно может навредить женщине. — Мы живём в славном веке всевозможных цивилизационных благ. Презервативы… — проворчал Арнольд и осёкся, переосмыслив сказанное Филом, — погодь, ты реально сейчас? Типа... ты выйдешь из дома или как? — Не хочу становиться свидетелем разврата. Но Создатель наделил венец своего творения безграничной свободой. И пока эта женщина залог твоей дистанции с Авророй, в моём вмешательстве нет необходимости, — он открыл шкаф Арнольда: пока Рутт курил, Фил успел озябнуть. Осень брала своё. — Какой сыр ты любишь?       Фил спустил штаны и стянул с себя всё ту же растянутую футболку, снова оголяя довольно худое, но педантично здоровое тело. В нём больше не было угловатости. Ключицы выступали, но уже не кололи глаз, таз плавно переходил в талию. Под вырисовавшейся грудью, слегка обросшей чёрными волосами, проступали межрёберные мышцы. И, собравшись над пупком в треугольник, тянулась вниз паутинка кучерявых волос. — Какой сыр я люблю? — тупо повторил Арни, наблюдая, как Фил одевается, — ты собрался купить сыр? Ты что, свят... ах да, чёрт, ты и в самом деле.       Арни оставил выбор на Фила, выпроводил его из дома и, выйдя на балкон, снова закурил, ожидая дверного звонка. Мысли, иголочками бегающее под кожей ожидание и Фил, который с каждой секундой пребывания рядом ломал все системы. Однако стоило от него избавиться, как дышать стало настолько легче, что Арни едва не задохнулся. Словно его двое суток хорошенько зажимали между двумя стенами, и вдруг одна из них отодвинулась на несколько метров. Когда пришла Крис, мысли об архангеле выветрились сами собой. Актриса была пленительно хороша, как и красное полусладкое, которое она захватила с собой. Глубокое декольте на её тонкой блузке заставляло сердце Арнольда биться быстрее. — Ты как всегда выглядишь чертовски уставшим и напряжённым. Расслабься, малыш, — Крис прошептала Арни на ухо и нежно поцеловала в мочку. Щекоча дыханием опустилась к шее и, оставляя помадный след, сорвала с его губ прерывистый вздох. Её ласковые, тёплые пальцы, занырнувшие под его толстовку. Терпкость едва ощутимого аромата духов. Арнольд, обхватив её за талию, оставил свой след над её ключицей и, зацепив подол блузки, стянул её. Полупрозрачные кружева, удерживающие упругую грудь.       Горечь поцелуя, мягкость шелковистых волос, отброшенных на один бок небрежным движением.       Плавность изгибов женского тела.       Крис стягивает с него толстовку и хмурится, тихо охнув. Он гладит её по волосам, по спине и целует, отвлекая её внимание от расползшейся по боку синевы. Аккуратно укладывает на кровать и, губами распаляя горящую кожу, опускается от ключиц по животу ниже, ниже. И вот уже он ловит её прерывистые вздохи.       Скомканная в пальцах простынь, тихие стоны под ритм, выбиваемый сердцами, пламя, пульсирующее в висках, рваные поцелуи и присущая Крис страстная нежность.       Они лежат на кровати, прижавшись виском к виску. Из приоткрытого окна тянет прохладой и по локтям время от времени пробегают мурашки, вздыбив волосы на руках Арнольда. Они держатся за руки, и он поглаживает большим пальцем тыльную сторону её ладони. — Ты славный, Арни. Цени своё здоровье. Хочешь, я намажу йодом синяк? — шепчет Крис, целуя его в висок. — Хочу, — тихо отвечает ей Арни и, морщась, садится. Комкает пару салфеток. Натягивает брошенные на пол трусы. Подаёт Крис, застегнувшей молнию на юбке, аккуратно повешенную на бортик кровати блузку. — Йод над раковиной на кухне. В левом ящике. — Ну! — улыбается Крис, закончив решётку, — совсем другое дело. Поправляйся, малыш. — Спасибо, детка, — он подаёт ей кардиган, оставаясь, как был, в трусах. И провожает к выходу. — Встретимся на показе. — Увидимся, — вторит ему Крис и, обняв его на прощание, выходит из квартиры. Рутт, улыбаясь, смотрит ей вслед, осторожно поглаживая оставленный на шее засос. Из раздумий его выводит дверной звонок.       Нагулявшийся Фил возвратился домой, принёс собой сыр, свежий хлеб и творожное печенье к кофе. — А ещё муку и бананы, — сообщает он, игнорируя внешний вид Рутта, — можно будет что-нибудь испечь. — Да, пожалуй... — соглашается Рутт, — предлагаю вызывать доставку пиццы на вечер, потому что мне кайфолом что-то сейчас готовить. Или у тебя есть идеи? — Я поел, пока гулял по городу, — задумчиво проговорил Фил, — хотя, лишним не будет. — Именно, — вновь соглашается Рутт, отмечая, что в конкретный момент времени Фил его в общем-то даже и не бесит. Почти. Во всяком случае, тот факт, что Фил прав и что Рутт с ним соглашается, демона совсем не злит. Женщины и правда творят чудеса. — Может, мы что-нибудь посмотрим? Тут где-то должны быть записи моих работ.       Вечер тянется размеренно, как сыр на ещё тёплой пицце, усыпанной кружочками колбасы. Они успевают просмотреть несколько серий сериала, по роли из которого девочка из автобуса и узнала Арни. Рутт поначалу отпускает комментарии, на которые Фил не реагирует, и после энного Рутт сдаётся. А потом Фил и вовсе засыпает, и Рутту ничего не остаётся, как привести комнату в порядок и последовать его примеру.       Их совместная жизнь постепенно становится привычной мирной рутиной. Дни перестают приносить стресс, и общение с Филом больше не кажется хождением по минному полю. Рутт, к собственному удивлению, постепенно привыкает к архангелу, и размывается ощущение громадной пропасти, обеспеченной разницей в статусах, между ними. Фил перестаёт казаться представляющим опасность существом. Мирный, уступчивый и... заботливый, да, чёрт возьми, заботливый, он упрощает усложнённую его появлением жизнь Рутта. Ангельский — не сказать «чёртов» — парадокс. Как у него получается уворачиваться от всех тычков Труттхета, тупить остроты и глушить вспыхивающую ярость? Он мастер своего дела. И, вдобавок, мастер абсолютной безучастности, игнора и... и тут Рутт драматизирует.       Игнорировал демона Фил только в случаях, когда тот внаглую начинал вредоносить. Вот тогда Селафиил действительно выпадал из человеческого мира и спокойно ждал, пока Рутт наконец перебесится. Рутт не хотел сознаваться, но он привыкал к Филу и совместная жизнь доставляла ему удовольствие. Они узнавали город заново, бродили по улицам и чувствовали, да, слава б... биологии слава, чувствовали! И Рутт бы душу продал, если бы было, что продавать, за эти мгновения абсолютного умиротворения, когда ты бредёшь по набережной, слушаешь шёпот текущей рядом реки, а в лицо дует влажный лёгкий ветер. И ты можешь глаза закрыть, взявшись за плечо идущего рядом спутника, и быть уверенным, что всё будет хорошо. Что всё просто хорошо. А потом они заходили куда-нибудь выпить кофе. Грели об стаканчики замёрзшие пальцы. И разговаривали. Вернее, как разговаривали? Болтал в основном Рутт, а Фил в основном слушал.       Но случай, когда когда Рутт впервые, наверное, даже с ужасом осознал, что Фил тоже живой — реально живой — произошёл, когда Арнольд получил роль в новом, довольно масштабном проекте. Рутт был уверен в своих актёрских способностях, но не был уверен в запросах режиссёров. Фил был уверен и в том, и в другом, поэтому за день до прослушивания Рутт волновался за двоих. За троих даже, всё-таки, это была судьба и Арнольда тоже, на которую тот, правда, собственноручно поставил крест, подписав с дьяволом договор. Занятная вышла ситуация. Он хотел стать лучшим актёром — и у него были все шансы и безо всяких договоров, но он угодил под машину. Посланные герцогом демоны с гомоном, гоготом и вообще возбужденные, забирали душу из тела сбитого насмерть актёра. Нечасто в современных реалиях люди добровольно отдаются в руки сатане. Когда демоны могут, минуя все эти дрянные выяснения степени благодетельности души, просто по-свойски забрать её в преисподнюю. И ни один уполномоченный ангел не посмеет им помешать. И, воспользовавшись вот этим самым фурором, Рутт и стащил освободившееся тело. Грех такому добру пропадать! Но сейчас не об этом. Когда Рутт вернулся домой, получив роль, Фил встретил его дома... с вином и предложением выпить по этому поводу. Зачем ему кидаться молниями, когда он может просто сделать вот так? Парализует весьма успешно. Рутт остолбенел не хуже жены Лота, по сей день стоящей где-то у Мёртвого моря. Замер в дверном проёме, ведущем на кухню, тупо переводя взгляд то на архангела, то на бутылку весьма качественного вина. — Я, мм... секунда! — Рутт нахмурился и потёр висок. — Всё время мира в твоих руках, — подмигнул Фил, разливая по бокалам вино. — Ты флиртуешь? — Рутт сунул в карманы кожанки руки и, выгнув бровь, посмотрел на архангела. Тот пододвинул к нему бокал, не теряя лёгкой улыбки. — Просто разливаю вино, — он поднял свой, — за актерское искусство! — Вообще-то я не об...       Раздался звон бокалов, и в первую секунду, едва обжигающий глоток разогнал по телу абсолютное удовлетворения от прошедшего дня, остаточное волнение растаяло без следа.       Растаял месяц с того дня, как они столкнулись в парке. Рутт уходил на репетиции, Фил устраивал порядок дома. Да и не только. Ему удавалось наводить гармонию везде, где бы он не оказался. Это было забавное, с одной стороны, ужасно бесившее Рутта качество, но с другой стороны, вызывающее восхищение. Но появляться им двоим в обществе было дурной идеей. Рутт не успевал расставить фишки и посеять раздор, когда Фил уже разруливал конфликты и проблемы. — Послушай меня, птица небесная, — начал Рутт, закидывая в корзинку головку сыра. — Я весь внимание, — улыбнулся ему Фил и посмотрел прямо в глаза. — Нет, я говорю, ты молчишь. С чего... с когда ты вообще говорить начал, ты же обычно молчал. Ты, блин, специально меня злишь? — Рутт нахмурился. Улыбка на лице Фила стала шире, но он послушно ничего не сказал. — И чего ты замолчал, нечего ответить? — Ты пару мгновений назад попросил меня молчать, я не понимаю, что тебя не устраивает, — Фил пожал плечами и подкинул в корзинку батон. — Да короче. Я тут ослабил хватку и ненадолго забыл, что ты вообще-то пришёл мешать мне жить. Видишь ли, завтра у нас закрытый показ. И ещё до того, как ты свалился мне на голову, я пригласил Аврору. Понимаешь, да?       Улыбки на лице архангела как не бывало. Его лицо приняло то безэмоциональное, пустое выражение, которым он встретил Рутта месяц назад. — У тебя только один пригласительный, — бесцветным тоном констатировал он, — и встречу нельзя отменить. — Как всегда — зришь в корень, — Рутт чувствовал себя превосходно. Он снова, спустя месяц, ощущал, как близко подошёл к краю. Он снова дразнил свежим мясом изголодавшегося в клетке зверя. И это доставляло ему особое удовольствие. Что предпримет Фил? Что он ответит? Какие мысли сейчас его посещают? Ощущает ли он, что здесь Рутт переиграл? У него есть запасной выход? Пустое человеческое тело, как показала практика, не просто урезает его духовные способности. Оно истощает их, оно высасывает их. Тело питается им. Чтобы получить полноценную человеческую жизнь, ему приходится платить собственной жизнью. Какое забавное и жестокое соблюдение баланса. Баланса, о котором он узнал, лишь запустив процесс. Впрочем, он ещё и не из таких переделок вырывался. Как сказал Фил? У него всё время мира. Бросить тело он успеет всегда. Слишком уж сладкий кусок пирога он урвал себе в этот раз, чтобы отказаться от него так спешно. — Значит, мёртвому нужно умереть, — оборвал его мысли Фил. — Арнольд умер, так предадим же его тело земле. — Отнимешь у бедной девушки такую редкую возможность выбраться в свет из рутины, в которой она погрязла? — Уверенно парировал ошеломлённый Рутт, сделав полшага назад, понимая, что игра внезапно вышла из-под контроля. И ведётся больше не на его стороне. Он забыл учесть тот факт, что, как бы иронично не звучало, он — единственная причина, удерживающая архангела на земле. Стоит оному избавиться от него, и миссия «не подпускать демона к Авроре» будет выполнена. Нужда в поддержании жизни внутри тела его наркомана отпадёт сама собой. До чего грубая и нелепая ошибка. Рутт слишком расслабился и привык к миролюбивости Фила. Но под внешней мягкостью и спокойствием всё это время находилось одно из самых могущественных небесных существ, блюдущих правопорядок мироздания. Как нелепо. Почему-то Рутт был убеждён, что это его козырь. А козырь-то сыграл против него. Рутт загнал в тупик сам себя. У него не хватит сил подчинить своей воле чужой рассудок и скрыться. Ему некуда бежать. Он заперт со зверем в одной клетке. Как только так вышло? — Отниму у девушки свидание с демоном, — безапелляционно. Фил ухмыльнулся. Поднял правую бровь. И, задрав подбородок, смерил Рутта оценивающим взглядом. — Ну же, скажи, что ты ещё слишком молод, чтобы умирать.       Рутт нахмурился. — Думаю, мы ровесники, но... что? — Какой ты душный, блин, — разочарованно вздохнул Фил и повёл плечом. — Обломал мне шутку. Я же сказал, ты с самого начала не был целью. Если ты весьма непредусмотрительно взял только один пригласительный, значит, ты и не пойдёшь. Оставлю тебе свой сосуд. И, так и быть, побуду денёк Арнольдом вместо тебя. — Ты... шутишь? — Рутт уставился на Фила так, словно тот светиться начал. — Во всех смыслах, — кивнул Фил, — И хотя меня это удручает, но положение человека, несмешно пошутившего, и в самом деле весьма неловкое. Сейчас я бы сказал даже, что оно оправдывает всплески агрессии, которые ты проявлял, когда шутки получались не очень. Ну, то есть всегда.       Рутт стоял молча, поджав губы. Его недоумение, казалось, можно было потрогать. Фил сунул руки в карманы и собрался сказать что-то ещё, но телефонный звонок его опередил. Немигающе глядя на Фила, Рутт улыбнулся и ласково отозвался в трубку: — Да, дорогая? Извиняешься?! О, ты здесь явно ни при чём, тебе не за что извиняться. Нет… Конечно нет. Что-то серьёзное?.. Мне стоит приехать? Да, конечно.       Он разговаривал с Авророй, не сводя глаз с Фила, но архангел только чуть улыбался, и стоял неподвижно, расслабленно, и слушал. Рутт сунул Филу корзинку и, зажав телефон ухом, записал в блокноте адрес. Попрощался и сжал телефон в кулаке. — Какого ж дьявола. Ты знал об этом? — О чём? — невинно поинтересовался Фил и двинулся в сторону кассы. Он выглядел беспечным и... в нём снова была человеческая мягкость и умиротворённость. Ни секунды от того воинственного, безразличного образа существа, выполняющего любые указания свыше и бровью не поведя. — Ты под дурака не коси только. Я тебя спрашиваю: ты знал? — Рутт схватил Фила за плечо и резко развернул к себе, — о том, что Аврора больна?       Фил пожал плечами. Убрал с плеча руку демона и продолжил двигаться к кассе. — У Арнольда было всё... — задумчиво произнёс он, — но ему было мало. Он чувствовал, как бушует Рутт из-за того, что его перешутили. И грустно улыбался. — Да твоего ж за ногу! — зашипел тот, — зубы мне заговариваешь? Ты можешь прямо ответить? — Не шипи на меня, змий, — отмахнулся Фил. — Расскажи мне, с каких пор тебе не всё равно, чего ты так возгорелся. Аврора с самого начала была не твоего полёта. Эта душа чиста, и чистоту её мы отстоим. — И что теперь? — Рутт выглядел растерянным, и между бровей появилась складка, выразившая степень его замешательства. — Теперь ты, давший обещание от лица Арнольда, отправишься выполнять его, а я прослежу, чтобы актёр не вышел из образа, — сообщил Фил, расплачиваясь картой Рутта. — Вызывай такси, адрес у тебя есть, а вот времени нет. — Но она сказала, что ей стало лучше... — бормотрал Рутт, наблюдая за таксистом через приложение. — У обезболивающих есть одно присущее всему мирскому свойство: они не длятся вечно.       В такси ехали молча. Рутт смотрел в окно и перебирал в памяти не свои воспоминания, которые, накладываясь на реальность, медиатором играли по струнам оголённых нервов. Будь проклят Арнольд, подсунувший вместе с прочим боль утраты любимого человека. Да какого, ко всем чертям, любимого? Он видел эту корову один раз за тысячелетия своей жизни, с какого же вдруг рожна его так размазывает?       Рутт чувствовал, как к горлу подступает ком, как жгут глаза сдерживаемые слёзы и, отвернувшись от притихшего Фила, припал лбом к стеклу. Просто следил за уносящимися куда-то прочь фонарными столбами, деревьями, высаженными вдоль дороги, и слившейся в одно сплошное серое полотно перегородкой между проезжей частью и тротуаром. «Милый мой артист... ведь сколько раз ты мне задавал один и тот же вопрос. Как ты не поймёшь? Почему ты не хочешь понять: я уже давно ничего не ищу. Я пытаюсь не потерять самое главное — Бога». Бога... Что такого люди находят в этом слове, в этом... Почему он не нашёл? Почему он, ведомый любовью, потерял Творца Любви? Какой же абсурд, что только не придёт в голову... и всё же таки, почему? В чём он был не прав, оставаясь верным своему предводителю, который совершил ужасную ошибку, выбрав себе в соперники саму суть доступных ему миров. Он должен был предать, чтобы не пойти на предательство, он должен был отречься, чтобы не быть отречённым? Как он мог повлиять, как он мог исправить то, что не смог исправить даже Люцифер? Сильнейший и некогда прекраснейший из всех. Как низко, как глубоко они пали и во что превратились, где хотя бы тень былого величия, могущества, света? И почему после всего этого человек, павший, жалкий, вязнущий в грязи, получает искупление, а они навечно заперты в геенне, не имея шансов, не имея ничего. Сладкая месть Денницы? Ещё больший позор, ещё большее отчаяние и ещё большая скорбь. Пытаясь плюнуть в лицо создавшего его, он запятнал себя и всех, вставших на его сторону, пришедших и откликнувшихся на его зов. Он... — Арнольд, мы на месте.       Рутт вздрогнул. Открыл глаза и с мгновение смотрел на замершую в статике картинку за машинным окном. В самом деле, приехали. Когда успели только? Он потянулся к пакету с продуктами, но Фил перехватил его руку. — Я подожду тебя здесь. — То есть как это подождёшь здесь, а... — Бе, — перебил его Фил, — ты теряешь драгоценное время. — Если его в самом деле настолько мало, я и близко не подойду к умирающему человеку. Ты думаешь, проводники оставят меня в покое? Ты действительно... — Я считаю до трёх. Если на счёт «три» ты всё ещё будешь здесь, ты пожалеешь, что вообще сел со мной вместе в эту машину, — не было похоже на Фила. Не было похоже на Селафиила. Рутт вышел из машины, не оглядываясь. Слишком много всего. Слишком быстро изнашивается тело, слишком невнятно его рациональное отношение к неожиданно проросшему чувству. Пошёл Арнольд к чёрту! даже больше, Рутт был уверен, что именно к нему Арнольд и пришёл. Вот уж чьё мнение вообще никто не спрашивал. Слишком непонятен Фил, начавший чудить. А может нафиг это всё?       Аврора устало открыла глаза, когда Рутт вошёл. Легонько приподняла голову, очень вымученно улыбнулась посиневшими, сухими губами. — Ты всё-таки пришёл, Арни... — тихо произнесла она, — слава Богу, дождалась. — Если есть Бог, Аврора, почему есть страдание, смерть и боль? — с порога спросил Рутт, прилагая все силы, которые в нём только были, чтобы унять дрожь в руках. Однако от вида лежащей перед ним девушки, даже дыхание которой, казалось, давалось с трудом, все внутренности будто обмотали колючей проволокой и затянули в тугой узел. Тяжело было не отводить взгляд от множества трубочек, привязавших последние мгновения девушки к материальному миру. — Потому что человек свободен, — просто ответила она вполголоса, — Если бы в жизни человека по воле Божьей не случалось бы никаких бед и огорчений, в чём бы заключалась его воля? Разве был бы человек тогда свободным? Но мы свободны и вольны выбирать Бога даже в страданиях. И только нам решать: взяться за протянутую руку или отвернуться от неё. Без Бога в наших жизнях было бы уж слишком много безответных «почему», разве это не так? Зачем тщетно искать ответы там, где их заведомо нет? — Зачем рождаться, чтобы умереть? — Отчего ты ни во что не ставишь весь пройденный от вешки до вешки путь? Однажды всем нам неминуемо придётся пройтись с Вергилием. Лишь счастливцев встретит Беатриче. — Мы договорились, что никто не будет умирать при следующей нашей встрече. — Прости. Правда, прости. Ты последний человек, которому я хотела бы причинить боль. Мне, право, не стоило тебе звонить... я такая эгоистка. Но... — она выровняла сбившееся хриплое дыхание, — но я не смогла бы спокойно уйти, не сказав тебе, что люблю тебя.       Аврора закрыла глаза. В палате повисло молчание. Рутт сглотнул и пожалел об этом. В высохшем горле его самум перегонял пески с дюны на дюну. А кто его сейчас остановит, кто ему запретит делать всё, что ему захочется? Рутт осторожно сжал холодные пальцы Авроры и бережно прильнул губами к её лбу. Тень едва заметной улыбки тронула лицо Авроры. Она, вкладывая в незначительное движение все силы, приоткрыла глаза. Перевела расфокусированный взгляд на Арнольда. Дрогнули её брови, словно она что-то поняла, и Рутт обмертвел. Волна мурашек иглами прошила ему спину. — Отдыхай, — прошелестела она. Взгляд остановился. Вытянулась в прямую линию кардиограмма. Рутт тупо смотрел на опустевшее тело. Ни демонов, ни проводников, ни даже души. Он не увидел ничего. Один на один оставшись с материальным миром, полностью оторванный от мира духовного. Он слишком долго просидел в человеческом теле? Что с ним не так? Рутт медленно опустился на пол возле койки.       Как он встал, как вышел из больницы, он не помнил. Опомнился, только на вопросе таксиста о пункте назначения. — Где Фил? — спросил он, назвав адрес. — Простите? — Мы приехали вдвоём. Я и мой товарищ. — Звучит пугающе. Я привёз вас одного. Не могли бы вы не шутить так?       Рутт выматерился. Возможно, в голос. — Да, вы правы. Простите. День сегодня какое-то дерьмо. Поехали отсюда к дьяволу.       Больница, в которой умерла Аврора, была чертовски далеко от его дома. У него было слишком много времени, чтобы думать. Чтобы выгрызать в себе чёрные дыры тщетных попыток отгадать, что же разбило его так сильно? Почему, наконец, избавившись от всех обуз, он чувствовал себя разодранным в клочья? Дерьмо. Он должен был сбросить балласт, а не желание жить...       Хлопнув дверцей такси, он на автопилоте открыл дверь в подъезд, вызвал лифт, попал на нужный этаж и — провис перед входной. Он правда зайдёт сейчас в пустую квартиру, в омертвевшие комнаты? Ключ задрожал и чуть не выпал из пальцев. Он прислонился лбом к двери и медленно, обхватив ключ двумя руками, стал пытаться просунуть его в скважину. Горько усмехнулся. Такого с ним не было, даже когда он в ублюдскую хламину накидался и не мог выговорить собственное имя. И то ключ послушно нырнул в дверь и отпер её.       Ключ всё-таки выпал у него из рук и резкий вдох чуть не разорвал ему лёгкие, когда из комнаты раздался знакомый голос: — Я почти начал волноваться. — Какого хрена, Фил? — Тише, тише. Больно, знаю, — Фил появился в дверях. — Нет. Да. Да, блять, — Рутт скривился. — Я... меня наизнанку вывернуло и блевать тянет. Уродское состояние. — Тише, — ещё раз повторил Фил и, подойдя, обнял актёра. Мягко провёл ему по волосам. И Рутт заплакал. Почти бесшумно, лишь изредка прерывисто шмыгая носом. Он стоял, уткнувшись Филу в плечо, потерявшись где-то на границе безумия и облегчения, бури и спокойствия. А Фил бережно держал его в своих руках и медленно, едва касаясь волос, гладил. Когда Рутт успокоился и вытер опухшее лицо, чай, заваренный Филом, давно остыл. Пришлось кипятить заново. — И? — спросил, хлюпая носом, Рутт. — Ты что тут забыл? — Ведь у тебя остался на завтра один пригласительный? — Селафиил отхлебнул чай. — Жалко добру пропадать. — Какой у тебя приказ? — перестроил вопрос Рутт, глядя Филу в глаза. Тот поджал губы. Отвёл взгляд. Сделал ещё глоток. И, помолчав, уставившись в стол перед собой, ответил: — Понятия не имею.       Рутт прокусил губу. Больше он ничего не спрашивал, а Фил не говорил. Раскопал где-то на полках французскую комедию семнадцатого века и читал Мольера. Было забавно своими глазами видеть, как один человек через века может достучаться до другого. А ведь Рутт застал колыбель человечества. Начало его истории. До чего же мелочным и глупым казалась ему в сравнении с его собственным опытом намедни случившаяся трагедия. Да, он не рушил королевства, но судьбы ломал. И чувствовал при этом сладко тянущее удовлетворение. И во что он окунулся сейчас? В какое болото он вляпался, и насколько глубоко оно его уже затянуло?       Это с каких пор вопрос жизни и смерти вдруг встал перед ним и — что самое сюрреалистичное — как давно задаётся он вопросами Бога? Это он должен был сбивать с мысли, путать, ставить загадки, ломающие сознание. Но никак не оказаться на стуле подопытного кролика. Залезая в шкуру человека, он не планировал словить экзистенциальный кризис и окунуться в проблематику мироздания. Каким вообще образом маленькая, ничтожная, жалкая человеческая особь смогла поколебать его, зародить в нём сомнения и довести до ручки?       Рутт сидел на кровати, завернувшись в кокон из одеяла, и смотрел в окно. Сумерки сгустились над городом, и вечер приволок с собой дождевые облака. Рутт их терпеть не мог. Холодные и мокрые, проливающиеся в самый неподходящий момент, они так нравились Филу. Дождь приводил его в восторг. «А ведь Аврора была права, — подумал Рутт. Первые капли брызнули на стекло. — Абсолютно права. Она попала в ту завёрнутую, укрытую вековыми оковами точку, обнажившуюся сейчас внутри человеческих чувств».       Рутт следил за капельками, шустро сбегавшими по стеклу вниз. Чем он отличается сейчас от них? Как шустро он летит вниз, как скоро он разобьётся? Он ведь уже не сможет покинуть это тело. А это тело сколько ещё протянет? Рутт потёр виски. — Ты всё бодрствуешь, окаянная душа? — вполголоса произнёс Фил, зайдя в спальню. Рутт, оторвав руки от лица, скривился. — Отправляйся к дьяволу. — Хоть мне и плохо у вас живётся, а всё-таки я к вам привязан: после лошадей вы у меня в сердце на первом месте, — ответил Фил, — Ну так что? возьмёшь меня завтра с собой?       Он сел на край кровати и повернулся через плечо. Очеловечившийся, домашний ангел. Не сказать — приручённый… Рутт кивнул. Конечно, он его возьмёт, разве может быть иначе? Без него как-то и не в кайф идти никуда. Да сейчас, в предчувствии неизбежных, неизвестных перемен, вообще ничего не доставляет удовольствия. Когда он только точку невозврата упустил? — Да свали ты уже! — устало проворчал Рутт, исподлобья глянув на Фила. — Брысь. — Ухожу-ухожу. Видишь, как легко убеждают нас те, кого мы любим! — Фил поднялся с кровати, но, сдерживая улыбку, внимательно следил за реакцией демона. — Будет тебе Мольера тиранить. Оставь его на растерзание театрам, они и без тебя отлично справляются, — Рутт сгрёб подушку и кинул её в Фила, — начитался тут. Тоже мне шутник.       Слово «шутник» утонуло в подушке, которая прилетела обратно в аккурат Рутту в лицо. Фил, хмыкнув, скрылся с места преступления, и Рутту не осталось ничего, кроме как погасить свет и растянуться на кровати. По ощущениям, он по ней расползся мокрым пятном, впитался в одеяло и стал по текстуре тряпичным и аморфным. Из бессвязного, обрывистого внутреннего монолога, в котором он вперемешку с проклятиями Фила вспоминал события дня, он незаметно провалился в сон.       Показ прошёл неожиданно приятно. Не считая стойкий металлический привкус на языке. Поздравления, атмосфера актёрского внутряка и всеобщее приподнятое настроение. По-свойски комфортно и хорошо. Фил очень гармонично вписался в компанию актёров и их близких, что, впрочем, было гораздо более ожидаемо. Они рассказывали коллегам Арнольда трогательную историю своей дружбы, придумывая на ходу забавные моменты их общего прошлого. Рутт развлекался, пил и чувствовал себя превосходно. Вплоть до тех пор, пока не стали расходиться. Он сел в такси на переднее сиденье и, хмуро глядя себе под ноги, провалился в невесёлые мысли. Пальцы немели. В животе засела какая-то нелепая дрожь. Что здесь, среди людей, делает Фил? Какую цель он преследует? Что здесь делает Рутт?       Демон тяжело вздохнул и мотнул головой. Бесплодные вопросы лишь сильнее расшатывали и без того плачевное состояние.       Он умрёт?       Отца твоего за неимением матери!.. куда это он, герцог его в свои когтистые лапы возьми, умрёт? — А давай мы купим алкашки и нажрёмся, а? — Рутт развернулся к Филу и тот, подняв брови, некоторое время молча смотрел на него. А потом улыбнулся и кивнул.       Труттхет не отдавал себе отчёта. Он просто вливал в себя всё, что только попадалось под руку. Всё, что угодно, лишь бы остановить по-человечески неуклюжий поток страхов, одолевших его вечное и бессмертное существо.       Так всех нас в трусов превращает мысль и вянет как цветок решимость наша в бесплодье умственного тупика*.       Опьянение сладостно тянуло во всём теле, успокаивая бешеное напряжение, дошедшее почти до агонии. Отматывая назад, расслабляя, разжижая. И плевать, совершенно и абсолютно, плевать было на Селафиила. Смотреть хочет — пусть смотрит. Следить за ним остался — что же, Рутт как на ладони. Зачем бы ни был он здесь — пожалуйста. И плевать. Рутту хотелось остановить водоворот, что утянул его в воронку, вынырнуть в спокойствие, которое растянется в вечность… Вот что он искал, чего жаждал сотни, тысячи лет. Какая ирония. Разве может дух тьмы, проклятый и отвергнутый, испытать спокойствие ещё раз? — Думаю, тебе хватит. Слышишь... — донёсся до его сознания приглушённый голос Фила, который словно накрыли крышкой и вот он пытался из-под неё до него докричаться, а выходило не очень, — ...станет только хуже.       Почему хуже, если ему сейчас очень даже неплохо? И вообще он... он вообще. Кто? Фил такой кто, чтобы ему говорить. Да. Рутт покачал головой и с опозданием понял, что совершил ошибку.       А Фил не пил. Он смотрел за демоном и печально улыбался. И в одном только лёгком изгибе его губ сконцентрировалось столько человеческих чувств, сколько не каждый умелый актёр вложит в психологический жест. Он слушал Рутта, пока разобрать его речь ещё было возможно. После сфокусировался на собственном ощущении, выхватывая мельчайшие частицы образа напившегося в усмерть Рутта. Пока всё, смешавшееся в животе последнего, не запросилось наружу. Фил помог Рутту доползти до уборной. Уложил на диван, подставил ведёрко. — Доброй ночи, дурик, — щёлкнул выключатель.       Время близилось к полудню, когда Рутт в поисках питьевой воды выполз на кухню. Фила не было. Как оказалось после, его не было во всём доме. Рутт испугался. Ему даже не хотелось этого отрицать. Ему живот в морской узел скрутило и, к огромному его сожалению, не из-за вчерашней пьянки. Ну некуда Филу идти. Значит — всё? Рутт закурил. На второй сигарете в замке повернулся ключ и в дом зашёл Фил. Мокрый, потрёпанный, как будто уличный воробышек. — Как ты? — с порога спросил он, стягивая с ног промокшие кеды, когда увидел выглянувшего из комнаты, гораздо более потрёпанного Рутта. — Бывало и хуже, — выдохнул Рутт, затушил об пепельницу недокуренную сигарету и окинул вошедшего архангела изучающим взглядом перед тем, как устало опустил веки. — Топился? — Весьма безуспешно. Рад видеть тебя в добром здравии. — Закажем доставку? В такой ливень тащиться куда-то — просто наказание, — предложил Рутт, скрестив на груди руки, когда Фил, оставляя за собой мокрый след, прохлюпал в душевую. — Ты драматизируешь, — послышалось оттуда, — к тому же курьеру придётся тащиться к нам как раз под самым этим ливнем, под который ты так сильно не хочешь попасть.       Фил оставил дверь приоткрытой, чтобы можно было разговаривать. Послышался шум воды. — Курьеру заплатят за это, а мне нет. Ты, вот, праздношатался, а мог бы что-нибудь поесть раздобыть. А то манны небесной никто мне не посылал. — Знаешь, друг. Не хлебом единым...       Рутт фыркнул. — Окей, признаю, это был неплохой выпад. Слушай, в такую чудесную погоду хочется сидеть в пледе и не двигаться, — Рутт опёрся спиной на косяк и сложил крестом руки на груди. Голову опустил вниз и закрыл глаза. Эхом в затылке отдавался вчерашний алкоголь. Пальцы немели и отказывались слушаться. «Славно, что я играю в театре, а не на пианино. Хотя, кажется, сыграю я только в гроб». — Ты действительно чувствуешь себя не плохо? — от Фила пахло шампунем. Приятный запах. Рутт улыбнулся, поднял голову и сфокусировал размытую картинку, собрал раздвоившегося Фила в одного. — Сносно.       Рутт не врал. Он чувствовал, как начинает трещать по швам, он чувствовал, что больше ничего не контролирует, он чувствовал... всё. Но это было сносно. Невыносимым было осознание, что он уже ничего не может с этим сделать, и, самое отвратительное, он совершенно не знает, что будет дальше. — А мы с тобой так и не досмотрели мульт про этих... чёрт, как их там? — Рутт потёр виски. — Драконы они называются. Давай досмотрим, мне нравится, как раскрывается вопрос человеческих заблуждений из-за недостатка доступной их ограниченному взору информации на примере взаимоотношений людей и огнедышащих ящериц, — Фил, говоря, двинулся следом за демоном. Смотрели фильмы они преимущественно на диване, который использовался Филом для сна. — Я сейчас, пока ты говорил, несколько раз пожелал умереть. И тебе, и себе, чтобы не мучаться. Ты хочешь меня добить? Ну давай, у тебя неплохо... — Рутт стал распылять самого себя, но Фил его перебил. — Да успокойся, чего разнылся? не буду я больше тебе ничего говорить. Я не предполагал даже, что тебя это так расстроит. Ты зачем доставку хотел? Я с утра чай заварил, а к нему у нас остались маффины, печенье и ещё несколько бутербродов должно быть, тоже утренних. Так что, — Фил глянул на недовольно развалившегося на диване Рутта и улыбнулся, — если есть желание что-то укусить, могу принести. Ты пока включай.       Дни не тянулись, они через решето сыпались. Рутт учил роль, Фил создавал из места, в котором они жили дом. Дом, в котором по утрам есть завтраки, дом, в котором всегда аккуратно прибрано, дом, который так уютно и тепло называть домом.       Пока время не замерло. Нет, это не часы на стене встали, это отсчёт мгновений, оставшихся Рутту, пошёл вспять. От десяти до единицы.       Они завтракали. Собирались завтракать, вернее. Рутт смотрел на панкейки, от одного вида которых его выворачивало, Фил смотрел на Рутта. Смотрел так пристально, что когда демон поймал этот взгляд, дёрнул плечом. Архангел молчал, но на лице его замерло непонятное, мучительно сложное выражение. Мысль, которую он обдумывал, была крайне сложна и приводила в движение механизм его чувств, она провоцировала его на эмоции, которые он удерживал. И если бы Рутту не было бы плохо настолько, он бы непременно отпустил бы колкость по поводу этого сложного, встревоженно серьёзного и напряжённого выражения на лице Фила. — Херовит меня чёт, — тихо сказал Рутт, как бы оправдываясь, почему он не притронулся к ещё горячим, ароматным панкейкам. — Я тебя очень прошу, — отдельно, словно каждым словом чеканя монету, проговорил Фил, не сводя глаз с Рутта, — говорить сейчас исключительно правду. Ты чувствуешь себя плохо, потому что человеческое тело немощно само по себе, или потому что ты закончился? Сил в тебе не осталось поддерживать в безжизненном сосуде жизнь?       Рутт хотел засмеяться, но вышел хриплый кашель. — Н-да, — тяжело дыша, выдавил он, — Настолько заметно? Нелепость какая.       Фил поморщился. Встал из-за стола, подошёл к окну. Прислонился к нему лбом, передёрнул плечами и тяжело вздохнул. — Я думал, у меня ещё есть время...       Он повернулся. Он повернулся, и, чёрт возьми, Рутт мог поклясться, что увидел, как в его глазах блеснули слёзы. — В самом ведь деле, нелепость, — Фил покачал головой. Закрыл глаза, свёл над переносицей брови и продолжил: — получается, самое время ответить на твой вопрос. Мой приказ, — Фил горько ухмыльнулся. Рутт подобрался и напрягся. Ему стало страшно. Во всём болезненно скорчившимся теле напряглись мышцы, он стиснул зубы. — Я слишком прельстился человеческой слабостью, мыслью, что я могу на что-то влиять. Что что-то зависит от меня. Я ощутил себя свободным. И впервые за вечность прожитых мною лет я получил возможность выбирать, и... — он прерывисто вздохнул, отводя глаза и продолжая улыбаться. Улыбаться так, что от излома его губ надломилось что-то в сбоившем сердце Рутта. Тот тяжело дышал, отчаянно пытаясь вникнуть в слова, набухающие у него в голове, наползающие одно на другое. — Я совершил первую и единственную свою ошибку... — Фил моргнул. И по его щеке покатилась слеза. Рутт смотрел на эту кроху, сконцентрировавшую в себе чужую трагедию. Смотрел словно... со стороны. Он был здесь, но голос звучал глухо. Аквариумная рыбка, которая безмолвно наблюдает за рутиной, разворачивающейся в пределах её видимости. Рыбка, весь мир которой заключён в маленьком аквариуме, а взгляд распространяется гораздо дальше, хранит в себе нечаянно подсмотренные тайны. Он был этой рыбкой. — После смерти Авроры мне было велено оставить тело и вернуться назад. Нет, правильнее будет сказать, мне посоветовали. И... мне захотелось узнать, а что будет? Что будет, если я решу сам? Мне захоте́лось остаться с тобой, понимаешь? Хотя я думал, у меня будет больше времени, — ему самому, наверное, казалось нелепым то, что он говорил. Вплоть до последних слов: — Я влюбился в тебя.       Аквариум Рутта вдруг лопнул, и его вместе с водой выплеснуло в комнату, от которой он всё это время был отгорожен. Ни мгновением более он не безжизненный интерьер, он неотъемлемая часть происходящего. Слишком резко, слишком чётко, слово остриём иглы его вшили в новый мир. До звона в ушах ясно, до желания зажмуриться ярко он увидел, услышал мир, в котором секунду назад почти растворился. — Влюбился отчаянно, как дворовый щенок, которого подобрали. Слепо и наивно. И мне до щемящей боли захотелось прожить, прочувствовать эту сладкую истому, это удовольствие и зреющее ягодой счастье, на котором зиждется весь земной мир. И это щекотливое любопытство, безответственная уверенность и нелепые планы. Да. Как же много я о себе возомнил.       Фил замолчал надолго. Лицо его расслабилось. В нём не осталось, наверное, ничего. Он выложил сейчас перед Руттом самые страшные свои тайны, которые хранил всё то время, что они тёрлись друг возле друга. Он вывернул себя наизнанку. Сбросил с себя мучительно тяжёлую ношу неразделённого чувства. Он всё так же стоял спиной к окну, смотрел вниз в сторону, распущенные волосы спускались на ссутуленные плечи. — Я не имею ни малейшего представления о том, что со мной будет, — хрипло проронил Труттхет и Селафиил встрепенулся. — Куда я теперь? Останусь здесь неприкаянным, обессиленным духом? Исчезну, подобно погибающим животным? И я... И мне страшно. Мне страшно и хочется кричать. Меня изнутри разрывает.       Фил сел напротив и положил ладони поверх сложенных на столе вместе рук Рутта. — Против воли Творца всё равно не попрёшь. Я жестоко ошибся и готов понести наказание, но, видишь, мне... нам дан этот миг. Значит, так было нужно. Срок, отведенный мне, тоже едва не истёк, сил почти не осталось. Однако страх порождается неведением, но то, что недоступно человеку, доступно Богу, разве не так? — Фил чувствовал как под его пальцами мелко дрожат ледяные руки Рутта. Предсмертно бледного и по-детски беззащитного. — Так не всё ли в Его руках? Всё, на что мы могли повлиять, уже сделано. Остаётся только вверить себя Ему... — Рутт отдёрнул руки. Поджал губы и резкими, неестественными движениями встал из-за стола и уселся на подоконник, прижавшись спиной к холодному стеклу, запрокинув назад голову. Фил, не отводя взгляда от его непослушного, неуклюжего, почти безжизненного тела, закончил: — Мы не предугадаем, не попадём пальцем в небо, так зачем себя лишний раз изводить? Отпусти рулевое колесо и доверься течению.       В комнате снова воцарилась тишина. Фил смотрел на Рутта, Рутт сидел, откинувшись на стекло. — Знаешь... без тебя это всё ничего не стоило бы, — полушёпотом сказал Рутт, медленно разлепляя веки, — и мне было так сладко осознавать, что ты ещё здесь. Что ты со мной. Ты был мне нужен. Очень. Я не подберу сейчас слова, которое описало бы степень нужды в тебе. И... я, быть может, тоже... какой же бред! — он закашлялся и снова откинулся назад. Фил встал возле него, взволнованно вглядываясь в напряжённые, скрюченные пальцы, в бледные губы. Рутт вдруг резко, словно по нему пробежал разряд электричества, выпрямился и, широко распахнув глаза, уставился на Фила. — А что, если я тоже? Тоже влюбился в тебя, — он протянул руку и деревянными пальцами провёл по волосам Фила. От уха по щеке спустился к нижней челюсти, не ощущая подушечками пальцев колючей щетины. — Что, если последний свой миг я отдам тебе? — Он подался вперёд, и в глазах, в его опустошённых, остекленевших глазах блеснули вдруг озорные огоньки. — Я никогда не... Я просто не знаю как, — прошептал Фил и тем не менее подался по инерции вперёд, тоже провёл пальцами по волосам Рутта. — А ты плыви по течению, — проговорил ему в губы Рутт и за закрытыми глазами Фила от прикосновения к сухим, холодным губам Рутта заплясали яркие огоньки. Грудь обожгло изнутри и по всему его телу растёкся приятный жар, заставивший волосы на руках вздыбиться. Он сделал судорожный вдох, перехватив такой же судорожный выдох. И погрузился в вязкую, мягкую темноту, которая сгущалась и полнела вокруг него, пока не поглотила полностью. Он растворился в ней. Она впитала всё без остатка. Все чувства, мысли, эмоции, воспоминания. Медленно. Мягко. Она вытянула из него всё, что в нём было, начиная с огромной данной когда-то очень-очень давно власти. Нечеловеческой силы, в которой он больше не нуждался. И только после этого она так же плавно и неспешно отступила. Он остался совсем один на мягкой кровати с чувством почти абсолютного покоя, который нарушало лишь одно очень смутное ощущение утраты.