вспышка стороны созвездий

— Осталось потерпеть совсем немного, и можешь быть свободен,— Жак Арно грустно улыбнулся, продолжая загружать биометрические данные для досье медико-психолого-ветеринарной комиссии. Натаниэль внезапно ощутил, что в свои двадцать готов разрыдаться, и не только он — койот беспокойно следил за временем, понимая всем естеством, что это последняя их встреча. Собственно, Арно не обязан заполнять документацию, но для него это было своего рода прощанием. Пожалуй старина Жак заслужил находиться на таком доверительном уровне к Грёкеру как Иванна или Лиам. Если те, ещё молодые, связали свои судьбы с Натаниэлем путём крови и боли, то с французем его связала профессия последнего. Он работал в клинике при Академии им. Т. Рейнолда*, которая специализировалась на воспитании новых кадровых составов для полиции, и работал обычным психологом. У Натаниэля не было возможности сравнить Жака с другими специалистами в этой области просто потому, что Жак стал, к счастью, первым. В кабинете всегда было светло, и зелёный фикус никогда не был пожелтевшим (Арно исправно поливал его), светлая мебель только расширяла визуально и без того огромный кабинет, а в углу нашёл своё место детский уголок: разноцветные стулья позволяли детишкам, если их несколько, чувствовать себя рыцарями малого стола**, острые карандаши-пики, плохо смываемые колдовские краски и много альбомов, на страницах которых психика запечатывала монстров. Натаниэлю было шестнадцать, когда Арно попросил нарисовать своего. Это была их первая совместная встреча, и всё, что получил старик — член на всю страницу. Парень был бунтарём, и его обучение в Академии не являлось гарантией внезапного доверия к людям, тем более к ним. Но особый отклик в его сердце всегда находили личности, желающие действительно помочь. Такой была Иванна, и таким оказался Жак. Он сказал: "У вас хромает детализация, мистер Грёкер". И пока стирал неточности, добавляя и прорисовывая детали, пока задумчиво рассматривал рисунок, внутренний шакал настороженно смотрел на этого старика, думая какого же чёрта он торчит здесь, если в его возрасте можно спокойно отдыхать у камина с горячим какао в руках и обсуждать с другом молодых служанок, формы которых совершенно точно так и приглашают потрогать. Вот только Жак оказался не таким. Жак не состоял из пошлости, брезгливости и предвзятости. Можно долго и трепетно расписывать, каким же оказался психолог, но Грёкер выбрал бы одно-единственное яркое слово. Самопожертвование. И сейчас койот беспокоился, койот чувствовал и понимал — пришла пора уходить. Арно обречённо вздохнул. Продолжая печатать, он спросил: — Догадался? И внезапно звук старческого голоса затронул в Натаниэле струну отчаяния — он плакал в прошлой жизни, вероятно. То есть никогда. Жак резко повернулся к нему, обхватывавшему свои плечи, продолжавшему смотреть в эти бесконечно добрые глаза, и человеку тоже стало тоскливо. К тоске примешалась досада, ведь для Жака Грёкер был не более, чем сломленным ребёнком, который успешно справлялся с внутренней тьмой. Увидеть его слёзы — значит, пережить с ним откровение, Жак был уверен, что больше он никому не позволит увидеть его таким беспомощным. — Поплачь, mon cher garçon***, поплачь. Жак неторопливо встал, достал коробку и начал аккуратно складывать свои вещи в неё. На экране система информировала о благополучной передачи файла. — На сегодня ты последний мой пациент, Натани́эль, — Грёкер, услышавший этот акцент в его имени уткнулся лицом в колени, продолжая всхлипывать. — Натани́эль, я ведь всё равно бы ушёл. Просто так совпало и с тобой. Теперь ты должен позаботиться о себе сам, как делал это все четыре года. Грёкер замер. — Но ведь вы помогали мне, всегда были рядом, говорили как и что, — слова было трудно расслышать, однако Жак догадывался, что ему хотят сказать. — Я лишь корректировал. А то или иное решение ты принимал сам. Шакал внутри тебя нуждался в помощи, и mon cher garçon ему помог. Наступила тишина. Жак, не присаживаясь в своё любимое продавленное кресло, выключил компьютер, и продолжил убирать многочисленные книги, награды и грамоты, личные вещи. Он уже собирался положить фотографию в рамке, как Натаниэль спросил: — Почему? Его голос был привычно тих и спокоен, и всё было в порядке, а на глаза Жак не собирался обращать внимание. Пусть считает, что он этого не видел. — У Патриции фиброзная гистиоцитома****. Мой сын разрешил провести рядом с ней время. Боюсь, после такого я не смогу вернуться. Не смогу. Он поджал губы, а затем развернул фотографию к Натаниэлю. Девочка в осенних листьях, его единственная отдушина в мире, и та покидает его. Натаниэль встал, убрал рукавом толстовки оставшуюся влагу на ресницах, улыбнулся: — Я помогу унести фикус. *Два года спустя* — Бис, просыпайся. Двигаться совершенно не хотелось. Гринт приятно пах, он был тёплым, его рука ненавязчиво обнимала Натаниэля и прижимала к сильному телу, и вообще он ничего не соображал. Хотелось спать. Отряд вернулся из Брентвуда, графства Эссекс, двадцать минут назад, и не успел сойти на землю, как всех оповестили о мед.осмотре. — Бис. — От ощущения крепкой ладони на его животе мышцы только расслабились. Внутренний шакал умиротворённо сопел, и полицейский точно знал, что Лиам улыбнулся. — Бис, — от его шёпота уху Грёкеру стало щекотно, и он отодвинулся настолько сильно, насколько позволяла поза, — твоя пассивность до хорошего не доведёт. Грёкер улыбнулся. — Значит, такова судьба, мой серый и пушистый друг. — Тебе так понравилось вдавливать фанатиков мордой в пол, что захотелось самому оказаться в невыгодной позиции? — Дыхание сбилось с темпа, поскольку ощутить нос Лиама на своей шее, вдыхавшего пот и усталость было неожиданностью для Натаниэля. Он никак не мог привыкнуть к таким шуткам. — Жаль, что ты не Тереза Мёрфи*, я бы присунул. — Засранец, ты слишком легкомыслен, чтобы доверять свой зад тебе, Лиам. Служебная машина остановилась у госпиталя. Лиам неторопливо встал, и тепло тут же исчезло. — Поднимай свой зад, и вперёд радовать медиков унылым гавном. Гринт не получил ответа. — Вы здоровы, мистер Грёкер, можете идти. Он кивнул и вышел за дверь. Осталось пройти только психолога, и это самый худший мед.осмотр. Натаниэль физически вымотался на точке в соседнем графстве, а тут невролог задавал кучу вопросов "когда?", "почему?" и "откуда?". Больничные стены давили на остатки психики, и полицейский, не способный сделать глубокий вдох, закрыл глаза. Отец Лиама учил его выстраивать кирпичную стену. И так действительно помогало, кошмары больше не появлялись, а в таблетках не было нужды. "Раз меня не беспокоят воспоминания, значит, хватит принимать фармацевтическое забвение" — стало девизом жизни Ната. В спешном порядке он принимал новейшие медикаментозные препараты, насильно вводившие тело в состояние сна. Это не те лёгкие таблеточки снотворного, а самое настоящее адовое изобретение человечества. При употреблении лекарства он был похож на заторможенного наркомана, не ориентирующегося в пространстве. Это не отгоняло галлюцинации пожара, но предоставляло возможность протянуть ладонь к жадному до крови языку пламени и уменьшить его до маленького танцующего огонька. Так опасность становилась незначительной. Жак прорабатывал с ним и до этого несчастный случай, только всё оказалось хуже, чем ожидалось. Натаниэль не помнил снилось ли ему что-то или нет, только работать в полную силу не позволяли притупившиеся звериные чувства. Пока никто не успел заметить что-либо подозрительное, он просто смыл ноябрьским днём в унитаз оставшееся лекарственное дерьмо. Суть лекарства была в следующем — сон или продуктивность. Отсутствие кошмаров и выстроенный заново режим сна или качество выполнения заданий. Он подумал, что таблетки помогут скорректировать режим, и постепенно сойдёт с них, как только без кошмарно начнёт засыпать, поэтому он взял отпуск в несколько дней. И продолжил работать вновь. Просто не смог зажечь конфорку. Не смог быть один. Не смог убедить себя, что сейчас не опасно. Кухня претерпела в тот момент пару изменений, и ему несказанно повезло, что соседи были на работе и не слышали звуки койота. Сегодня была среда, без таблеток — третий день. Он должен справиться, иначе Жак Арно потратил на него драгоценное время. Он брёл по коридору, с трудом передвигая ноги. Ощущать иллюзорную болотную вязкость в стерильном коридоре было неприятно, потому как это останавливало его, заставляло быть в этом месте ещё дольше. Ладонь дотронулась до стены. Стало холодно. — Бис, ну чего ты так долго! — Весёлый Лиам повис на друге, и тут же с беспокойством проговорил: — Что с тобой? Лиам о таблетках знал. Более того, если уж совсем откровенно, помогал их достать, поскольку они были малость незаконными. Внешний вид можно было списать на утомляемость, — полгода в отряде С — поэтому это не вызывало таких подозрений из серии "а не наркоман ли ты часом?". Запах, — а Натаниэль не мог с точностью сказать, ощущался ли лекарственный состав, но из чувства перестраховки добавлял в утреннюю порцию кофе пищевую соду, а по углам расставлял жжённые цитрусовые корки — пока никто не ощущал. В целом он старался перебить любые зачатки его маленького секрета: ошиваться с курящими соседями на вписках, потом получать нагоняй от капитана, но поскольку он был одним из немногих, кто согласился на посещение точек, нуждающихся в чистке, командование особо и не прессовало его. — Чёрт, — выругался Лиам, когда почувствовал, как его друг заваливается на бок. — Что? — Гринт остановился, и аккуратно посадив Биса на стул, опустился на корточки. Лиам Гринт был выходцем из России. Русоволосый, плечистый парень обрёл себя в волчьей форме серого типичного оттенка. В целом Лиам однозначно вызывал восхищённые взгляды медсестёр и гражданских, душа-то у него вся любвиобильно-добродушная. Да и, вроде бы, простые серые глаза, как оказалось, имели на объекты кратковременных симпатий гипнотическое воздействие. Грёкер сжал виски пальцами. — Ты ведь понимаешь, что это значит? Натаниэль кивнул. Стало немного легче. Разум постепенно прояснялся. — Если не будешь пить, то тебя отправят в центр коррекции, а меня вздёрнут на виселице** за укрывательство. — А если буду продолжать, то потеряю обоняние, ты этого хочешь? Мне в любом случае светит коррекция. — Натаниэль зашипел от боли. — Мальчики? — в нос ударил запах миндаля. Жаклин была единственной женщиной в их отряде, и с ней никто так и не сблизился. Она крепко держала дистанцию, и коротала свободные от выполнения миссий вечера в каком-нибудь захудалом баре, где несла свой траур по погибшему мужу. Натаниэль помнил, как был удивлён, насколько открыто она заявляла, в какой-то мере даже излишне гордо: "Да, куски дерьма, я любила человека!" Подобные связи не всегда приветствовались, в районе её супруга их свадьба была на слуху многих, а его родители и большинство членов семьи посчитали память предков запятнанной. Жаклин не распространялась о причине прихода в отряд, однако все понимали, что не от хорошей жизни уж точно. — Бис? — Она никогда не улыбалась, вот, что заметил Натаниэль, когда пришёл в полицию. Иногда брови сдвигались к переносице, а губы кривились в недовольную мину, но практически всегда Жаклин держала на своём лице маску отрешённости. Тёплая ладонь коснулась лба Грёкера, пару мгновений спустя она неодобрительно качала головой, и её длинные кудрявые волосы покачивались в такт движениям. — Да у тебя температура, тебе бы отдохнуть. А лучше провериться, мы были на зачистке, мало ли ты подхватил болезнь. — Мамочка, я справлюсь с ним сам, — Лиам насмешливо посмотрел на Жаклин, и тут же вскрикнул, получив подзатыльник. — Я посмотрю на тебя, когда ты наконец приволочишь на своём блохастом хуе триппер. Натаниэль улыбнулся, а Жаклин снова повернулась к нему. — Капитан говорит, ты делаешь успехи, и при должном старании будешь сильным бойцом, поэтому не подведи его. — Она замолчала, тяжело вздохнула и резко прислонилась своим лбом к лбу Натаниэля. Миндаль забил все лёгкие, и Натаниэль услышал звук жетона смерти***, покачивавшегося на её шее. Два жетона бряцнули, столкнувшись друг с другом. — Они хотят причислить тебе группу B-i****, но почему-то я уверена, что хранитель всё-таки у тебя есть, — полицейская передёрнула плечами, и как-то горько хмыкнула. — Клин-клин, ну всё, хватит липнуть к нему, — Лиам положил ладонь на её плечо, и тут же вскрикнул от боли — Жаклин не переносила чужих прикосновений, резко выпрямившись, она заломила руку Гринту. — Ты его лучший друг, по слухам, чуть не любовник, так во имя какого хрена ты ничего не делаешь? — Жаклин, сучка, отпусти! — Лиам шипел от боли и злобно смотрел на спокойную женщину. — Если отряд лишится такого полицейского, я лично выпишу тебе билет в коррекционку, ты понял меня!? — В глазах женщины полыхал яростный огонь, убедившись, что Лиам точно проконтролирует Натаниэля у психолога, она отпустила Гринта, напоследок посмотрев на Грёкера нечитаемым взглядом. А затем дошла до двери в конце коридора и вошла в неё, постучав один раз. — Твою мать, стерва, — пыхтел Лиам. — Тебе лучше? — Ага, — чрезмерно весело сказал Натаниэль. Друзья сидели молча, Лиам разминал руку, Натаниэль отмечал, что голова не болит, и в принципе, всё в порядке. — Я пошёл, — пробурчал Гринт и скрылся в той же двери. — Валяй, — нехотя бросил полицейский, ловя взглядом взгляд Жаклин, которая тотчас остановилась напротив него. "Сидеть при стоящей на ногах даме — это моветон!" - внезапно подумалось голосом родного деда, но Нат быстро заткнул его, поскольку соблюдение приличий волновало Жаклин в последнюю очередь. И так всегда. — Ты ведь не болен? — Он в очередной раз разглядывал сеточки её морщин, а она теребила жетоны. Шакал изучал пантеру, и этот интерес был взаимен. — Не болен. — Но сейчас ты чувствуешь себя весьма скверно? Жаклин и вправду волновалась. Никто не спрашивал, как умер её муж, только после этого, как считали многие, ей пришлось по кирпичику восстанавливать себя. Зато теперь она волновалась о каждом члене отряда. И это подкупало. — Думаю, разговор с психологом мне поможет, — Натаниэль натянуто улыбнулся, и встал, почувствовав недовольную энергетику Лиама ("хуев мозгоправ, сам бы себе мозги почистил"), — а сейчас я пойду, увидимся. Жаклин кивнула и, явно не горя желанием выслушивать Лиама, ушла. — Я подожду тебя здесь, — ответил Гринт, с нескрываемым раздражением вчитываясь в какую-то бумажку. Видимо, психолог выдал. Натаниэль постучал три раза, и медленно открыл дверь.