Me and my husband

             Первые лучи по-утреннему нежного солнца, продираясь сквозь ажурные — на которых будто светились янтарем узоры каждый рассвет — занавески, осторожно целовали щеки, оставляя за собой приятные дорожки тепла, коварно и медленно подкрадывались к закрытым векам. Пожмурившись, Ризли нехотя открыл глаза. Первым делом сонному взору, на секунду ослепленному (хотя куда еще больше) солнцем, предстало родное бледное лицо напротив — и мужчине почудилось, что он все еще спит. Нёвиллет, к удивлению эмиссара, все еще крепко спал, хотя обычно встает ни свет ни заря, уплывая куда то в сторону кухни. Но это утро ощущалось по особенному. На мягкое в свете солнца лицо ниспадали морской пеной белоснежные пряди, к которым так и тянулись руки — заправить за заостренное ушко, дабы то обязательно заалело, или накрутить этот шёлк на палец; всегда аристократично острые, холодные на людях черты лица сейчас умиротворенно расслабились, вместе со всем Нёвиллетом — и Ризли с толикой эгоизма и теплом на сердце льстило, что месье Верховный судья может позволить себе так разнежиться только с ним, лёжа с ним в одной кровати в их доме. Губы сама по себе тронула маленькая улыбка, скрывающая за собой пять лет, если не больше, огромной любви. Так старательно ими обоими сбереженной, нежной и почти интимно сокровенной: такую хочется оставить в уютной тишине лишь для них двоих, и одновременно с этим кричать о ней на весь мир.       Иногда в подобные, донельзя хрупкие в своем тепле моменты, Ризли казалось, что он любил человека (хоть и не совсем) напротив всю свою жизнь. Но он был готов, он был бы донельзя рад любить его всю оставшуюся, если ему позволят. Такова его судьба, с ноткой шутки любил повторять эмиссар — любить его, отдавать всего себя и получать в ответ столько же. Такова его судьба — тонуть в обманчивом холоде, лишь для него открывшемся океане слёзной нежности чужого родного, вечно печального взгляда под снежными ресницами. Тонуть в тумане белых мягких прядей, выпутывая по вечерам из этой с ума сводящей длины так идущие аметистовым глазам цветы, что старательно утром добавила в причёску Сигвайн. Тонуть в приторной сладости его мягких розовых губ, на которые лишь взглянешь, лишь проведешь легонько подушечкой пальца по их мягкости, сотрешь клубничный блеск, и хочется еще, которые целуешь потом и не можешь насытиться. Он попросту обречен утонуть в Нёвилетте, безвозвратно пропасть на самом жемчужном дне. Наверняка там и хранится весь его хрусталь слёз. Тот, что для других невидим, для Ризли — осязаем фантомами слезинок на кончиках огрубевших пальцев, которыми оглаживал бархатные щёки, успокаивая. Шепча тихо-тихо в сокровенной темноте спальни: «это не твоя вина», «ты отлично справляешься, ты такой молодец», выдыхая в губы — «я так люблю тебя». И Нёви верил. Хотя бы на один вечер, но верил, а буря за окном и в душе у его любимого прекращала так реветь, пока обмякшее тело прижималось к нему. Ризли до головокружения вдыхал с белёсой макушки запах дождя с лавандой, кожей шеи впитывал тихие благодарности. И всё тихо, тихо, тихо.       Его Нёви похож на любовь, и Ризли не может удержаться, чтобы не прижаться осторожно губами ко лбу напротив, пуще прежнего расплываясь в улыбке. От теплого дыхания вкупе с сжавшей сильнее рукой на талии, длинные ресницы затрепыхались, и Нёвиллет фыркнул что-то сонно-невнятное, прежде чем раскрыть глаза с растаявшим в них ледником под утренним солнцем. Всегда таял только для него. Немного отойдя от дрёмы, мужчина по-своему, по особенному, почти незаметно и так мягко улыбнулся, будто на инстинктах ластясь, словно кот, ко всё-таки прижавшейся щекой к мозолистой теплой руке супруга, что убрал с лица шёлк волос.       — Доброе утро, душа моя, — заспанным голосом тихо промурчал (и правда, словно кот) Нёвиллет, и теперь наступила очередь Ризли таять: от очередного так полюбившегося его мужу прозвища, от обожаемой им самим всегда кроткой, но всегда искренней улыбки. Он лишь продолжил как дурак улыбаться в ответ и гладить чуть порозовевший бархат щеки. Ризли снова не заметил, как засмотрелся. На Нёви всегда красиво падал свет. И неважно: будь то лунный блеск, играющий в таких же лунных прядках и звездных глазах, или, как сейчас, особенно нежные на нем солнечные лучи, освещающие сейчас мягкое лицо так тепло, будто показывая настоящего его под этим утренним светом. Взгляд Ризли — всегда восхищенный, завороженный пред ним, — опустился к излюбленным розовым губам. Наклонившись и коротко сцеловав их сладость, он тепло выдохнул:       — И тебе, Ma mer.       Ах, да, он обязательно утонет в своём личном море.