Оставь имя мое на своих губах

Лини не знает, когда это все завязалось. Возможно, все началось в тот момент, когда его мать Арлекино — статная, красивая, с длинными черными ногтями и холодными глазами, — привела его на званый вечер, указала на Невиллета и сказала: — От него зависит все. И тогда в свете хрустальных переливов люстр и взглядов, полных интриг и конкуренции, Лини показалось, что вот его смысл жизни. Имя, которое начинается на «н», а заканчивается на такое мягкое и исконно фонтейновское «лет». Его смысл жизни — театр, любимые брат с сестрой и Невиллет. Но нет, в тот вечер он к нему даже не подходит. По крайней мере, сам. Невиллет стоит в толпе разноцветных людей, одетых в дорогие костюмы от Прада и Kiton — он сам в синем и голубом, а его длинные белые волосы связаны лентой в низкий хвост. Кто-то спрашивает его о политике, о вопросах различия ведения судейского процесса в разных регионах Тейвата. Кто-то хочет быть проще и спрашивает о погоде или об успехах юной дочери Невиллета — на такие вопросы сам Невиллет неуловимо улыбается самыми уголками губ и с удовольствием рассказывает, какой фурор произвело ее последнее выступление на конференции научно-исследовательских работ. Лини тоже был там, на этой конференции, — он слышал Фурину и думал о том, что ей бы в театральное, а не на юридическое, но ее, как ни странно, все всегда устраивает. — Я тебе честно говорю, — однажды бросает она Лини, когда ловит его скептический взгляд. Да, они друзья и, да, иной раз они сидят вместе, когда Линетт не появляется на парах из-за очередного желания поспать подольше. — Не надо на меня так смотреть. Мне действительно все нравится. — Но ты была бы отменной актрисой, — Лини откидывается на спинку стула и по-кошачьи щурит глаза, пока Фурина с искренним «пффф» смотрит на него как на умалишенного. — Представь себе, дни на съемках, биллборды с твоим именем. В ролях: ее величество — Фурина-де-Фонтейн, самая… — А еще стресс, переработки, антидепрессанты из-за сильного вживания в роль и смерть в двадцать семь! Нет, спасибо, желанием не горю, — бросает сразу Фурина, изящно всплескивает руками, театрально отводит взгляд и делает это все за долю секунды. Такая актриса пропадает. — И сразу ты в негатив. Кино — это в первую очередь магия, а потом уже все остальное. Лини тянет снова закатить глаза — именно так он отреагировал на слова Фурины во время их разговора, — но вместо этого он фыркает в бокал игристого, тут же понимая, что он не в том месте и не в то время. «Отец», Арлекино, недовольно наклоняется в его сторону и опускает свою тяжелую женскую руку на его плечо. — Ты отвлекся, мой дорогой сын, — тихо шепчет она на ухо и от этого тянет настоящей угрозой. На публике «Отец» всегда ведет себя именно так, слишком холодно и отстраненно. — Если ты хочешь успешно занять мое место, ты должен знать каждый нюанс. И ни в коем случае не отвлекаться на какие-то глупые мысли. — Прошу прощения, Отец, — выдыхает Лини и даже виновато смотрит в пол как нашкодивший юнец. — Больше такого не повторится. — Я на это рассчитываю. Пойдем. Всю следующую часть вечера Лини таскают по огромному залу с высокими потолками, мраморными статуями и вторым этажом — его знакомят с рядом уважаемых людей, среди которых почти все смотрят на него свысока. Он пожимает руку месье Ройалту из палаты Жестьон и оставляет легкий след поцелуя на перчатке мадам Каролин, его жены, что прячется за раскрытый веер, покрытый черно-красными узорами далекого края Ли Юэ. На ее щеках расцветает румянец — Лини сравнил бы оттенок с бледной пыльной розой, которая явно не трогает его сердце, но он все равно дарит женщине свою лучшую улыбку. — Ваш сын — само очарование, — мадам складывает веер и игриво указывает в сторону Лини. Она явно под впечатлением и явно готова запомнить его на дольше, чем несколько секунд. — Я бы не потерпела, если бы он был хуже, — тут же говорит «Отец» и в ее голосе сквозит такое ледяное спокойствие, что, кажется, в зале сейчас пойдет снег. — Да будет вам, мадам Арлекино! Ваш чудесный мальчик не заслуживает такого отношения к себе. — О, мадам, — внезапно вступает в разговор сам Лини, зарабатывая скептический взгляд со стороны «Отца» и очередную мягкую улыбку на губах Каролин. — Строгое воспитание моей матери не должно вас волновать. Оно спасало меня не один раз! — Я бы даже послушала, как именно оно тебя спасало, мой чудесный мальчик! — Каролин настойчиво пихает локтем мужа в бок, заставляя его допить шампанское La Grande Dame Rose одним рваным глотком, — господин Ройалт явно недоволен поведением своей жены, но может только вздохнуть и обратить свое внимание на супругу. Лини думает, что их связывают странные отношения, но чересчур крепкие. Попытка их разрушить в случае необходимости ни к чему не приведет. — Милый, нам явно надо познакомить Лини с нашим сыном! Пусть поучится манерам. Он — мальчик хороший, но совершенно не умеет общаться с людьми, не то, что ты, солнце мое. Когда «Отцу» надоедает находиться в компании темноволосой Каролин и ее мужа, она мягко выскальзывает из общения, ощутимо впиваясь пальцами в плечо, намекая на то, что стоит прощаться. И, честно, Лини рад бы прервать беседу, да вот только никто не собирается его отпускать. Последнее, что чувствует Лини, это женские пальцы, обтянутые шелком перчатки, которые гладят его по щеке. Каролин кажется всеобъемлющим теплом в насыщенно желтом платье, слишком ярким, навязчивым, однако внезапно он перестает ее замечать. Голубые глаза, острый белесый зрачок и кроваво-красная кромка — у Лини в горле застревает дыхание, а ресницы странно трепещут от такого воздействия силы. Наверное, будь он менее гордый и волевой, его бы расплющило как от давления на глубине в три километра, настолько его душит. И Лини по-настоящему храбрится, стараясь держать себя в руках. Он стойко выносит чужой взгляд и даже успевает бросить кинжал улыбки в ответ. Конечно, сразу после этого Невиллета вновь отвлекают разговорами, заставляя перевести взгляд на собеседника, — кажется, его вновь спросили о Фурине, — и Лини вышвыривает на берег, благо, что не на скалы. — Лини. Или же все-таки на них. — Я снова отвлекаюсь? — со вздохом произносит Лини, чтобы в следующий момент столкнуться с взглядом с «Отцом», которая реагирует примерно никак. — Вижу, ты усвоил урок. Меня это радует. — Вот теперь вздыхает уже сама Арлекино и Лини чуть ли не впервые видит за неприступным фасадом безумно уставшую от всего женщину. Лини реагирует быстро: не давит дальше, не просит прощения, не пытается выставить себя глупым. Он дает то, что нужно, даже если это в ущерб своим интересам. Это умение адаптироваться в любом случае — первое правило, которому его обучила «Отец» после прибытия в дом. — Отец, может быть, нам стоит поздороваться с мадам Юномией? Я боюсь, что мы еще ни разу не пересекались с ней сегодня. Тень улыбки на губах Арлекино кажется самым дорогим бриллиантом на земле — такие улыбки редкие и всегда уникальные, каждая со своим смыслом. В такие моменты Арлекино наконец-то становится матерью трех чудесных детей, а не «Отцом» всея компании, женщиной, которая не боится замарать руки, если что-то идет не так. Профессиональная деформация во всей красе и пробиться сквозь нее становится все сложнее и сложнее с каждым разом. Лини боится, что однажды он станет таким же. — Кроме мадам Юномии, нам стоит встретиться с помощником кардинала Плессией, — произносит «Отец» и мельком бокалом с розовым шампанским указывает в сторону светловолосой девушки в серо-бирюзовом брючном костюме. — А месье Невиллет? — Лини пытается подстроиться под «Отца», надевает маску серьезного безразличия, но в голосе все равно звучит заинтересованность. — Не в этот вечер. Для того, чтобы приблизиться к нему, ты должен оказаться на хорошем счету у его приближенных. — «Отец» ненадолго останавливается, задумчиво проходится острыми глазами по силуэту Невиллета, которого вновь затягивает в себя разноцветная толпа. — Однако если так получится, что он найдет время на встречу с нами, говорить буду я, мой дорогой сын. Светское общество любит риск, но не любит ошибки, так что я предпочту, чтобы ты выразил господину Невиллету исключительно свою радость от знакомства и больше ничего не говорил. Я понятно выражаюсь? — Понятно, «Отец», — податливо произносит Лини, а в мыслях выбирает риск. Если так подумать, то вся его жизнь — это грань ножа, которая порвет его пополам или размажет по полу после падения с огромной высоты, если он оступится. Но пока Невиллет даже не смотрит в их сторону, поэтому вместо мыслей о будущем разговоре, Лини берет бокал розового шампанского у официанта и наконец-то позволяет себе выпить впервые за весь вечер. Пузырьки приятно щекочут язык, «Отец» рядом делает шаг в сторону каких-то людей, — судя по тому, что Лини она с собой не берет, они не являются таким уж важным звеном. Затем вечер сливается в одну сплошную встречу с разными выдающимися личностями — Лини все так же вежливо кивает мужчинам и оставляет мягкие прикосновения губ на руках девушек. Его спрашивают о политике и экономике, о вопросах искусства и блистательных театральных представлениях. Кто-то узнает его по выступлениям в «Дебор отеле» и спрашивает о фокусах и магии — это тот единственный момент, когда Лини просыпается от подобия сна и с горящими глазами ведет свою любимую историю. Когда «Отец» слышит об этом, она недовольно отводит глаза — ей явно не хочется, чтобы ее наследника знали из-за таких несущественных вещей. В какой-то момент Лини думает, что из-за такого количества разговоров язык во рту ощущается скользкой пухлой тидальей, а в голосе появляется сухая мужская хрипотца. Внутри Лини оказываются еще два бокала розового шампанского, после чего «Отец» ограничивает ему доступ к алкоголю парой слов правильному человеку в черном дорогом костюме. Знаете, Лини даже и не против. Лишние искушения всегда ведут к провалу, тогда как он здесь исключительно ради победы. К полуночи почти все в огромной зале знают Лини и принимают его кандидатуру в качестве наследника госпожи Арлекино. Люди шепчутся, говорят, обсуждают: девушки томно выдыхают его имя с симпатией на губах, мужчины — с уважением. Лишь один господин питает к Лини неприкрытое неодобрение, но только потому, что не доверяет самой госпоже Арлекино, которая затесалась в столь высоких кругах. Жители Фонтейна, особенно аристократия, гордые люди, тяжело принимающие новых членов общества, особенно когда эти самые члены общества долгое время вели бизнес на территории другой страны. Несмотря на то, что усилиями Арлекино некоторые из компаний по-настоящему расцвели, подарив Фонтейну новые рабочие места и возможность развиваться в определенных сферах, какая-то небольшая часть аристократии все еще не одобряла ее появление на званых вечерах и ужинах. Самому «Отцу» до этого совершенно не было дела, и Лини ее в этом поддерживал. — Не хотите выпить с нами, месье Лини? Стайка девушек подхватывает его около одной из высоких колон, их радужные платья пятнами пляшут в глазах, а нежные белые руки ловят лацканы его фрака. Лини мельком окидывает зал взглядом, стараясь выцепить силуэт «Отца» и понять, как долго ему придется развлекать юных особ. — Нет, благодарю, — отрицательно кивает головой Лини, а в следующий момент магическим образом вытаскивает из пышных рыжих волос одной девушки огненный цветок маркота. По толпе тут же проходится восхищенный вздох, и девушки окончательно облепляют его со всех сторон. — К сожалению, я не могу принять ваш бокал, но, возможно, вы примете от меня этот цветок? На щеках девушки тут же расцветает предательский румянец, а пухлые губы складываются в еле уловимую «о» — она берет цветок так осторожно, как будто бы он ее сейчас укусит, однако после сразу вставляет его в свои волосы в качестве напоминания о сегодняшнем вечере. Лини бросает ей улыбку и следующий цветок тут же оказывается на платье другой девушки, от чего она удивленно смеется и чуть ли не бросается с объятиями. Видимо, ее останавливает только взгляд родителей, которые пристально наблюдают за ней неподалеку. — Покажите еще что-нибудь, месье! — Да, покажите еще что-нибудь! — Как же я могу отказать столь очаровательным девушкам, — игриво подмигивает Лини, а после мельком замечает «Отца», которая медленно направляется в его сторону. — Еще один, чтобы наша встреча вам точно запомнилась. Конечно же, последний фокус по масштабу можно сравнить с теми шоу, которые Лини устраивал в «Дебор отеле» летом, но только такая магия поставит красивую точку в этом небольшом импровизированном представлении — о том, что в некоторых букетах в зале теперь не хватает цветов, Лини никому не скажет. Выложиться на сто процентов даже после трех бокалов шампанского оказывается не так сложно, потому что фокус уже отпечатался на подкорке мозга. Через какие-то несколько секунд отвлеченного внимания девушек осыпает лепестками дожделотосов. Они летят фиолетовым дождем, падают на платья, и все это под воодушевленные речи и яркие восклицания звонких голосов. Когда «Отец» подходит, от небольшой вольности остаются лишь восторженные девушки и россыпь лепестков на полу. Лини специально смотрит в темные глаза с напускной серьезностью — натянуть на лицо очередную маску оказывается чересчур легко, но «Отца» с ее помощью обмануть практически невозможно. — Мадам Арлекино. С чем Лини просчитался, так это с излишним вниманием. Вблизи Невиллет оказывается выше на целую голову — и еще красивее. Изящные пальцы затянуты в плотные перчатки со странными округлыми узорами, глаза подведены глубоким синим, а ресницам позавидовали бы почти все девушки с их курса. Но больше всего Лини привлекает радужка довольно необычного цвета — именно в ней он видит такую же всепоглощающую бездну безэмоциональности, что и у «Отца». Что же, это усложняет ситуацию. — Господин Верховный судья. «Отец» тут же становится самой собой — безграничной вежливостью и учтивостью на грани опасности. Стоит только тронуть не ту струну, как тебе тут же отрежет все пальцы вместе с костями. Она редко примеряет такую маску в стенах их родового поместья, но если это и происходит, то провинившегося ждет самое страшное наказание. Однажды даже Лини довелось познать на себе настоящий гнев «Отца». Об этом он старается лишний раз не вспоминать, чтобы не травмировать себя еще сильнее. — Я безумно рад встретить вас сегодня, мадам Арлекино, — начинает плести свою нить Невиллет, и «Отец» отвечает ему заинтересованностью. — Наше последнее дело связало нас два года назад, с тех пор мы с вами не виделись. А рядом с вами, как я понимаю, ваш воспитанник, месье…? — Ваша радость взаимна, господин Верховный судья, — остро произносит «Отец» и тут же слегка встает впереди Лини, чтобы закрыть его правым плечом, показывая его место. — Что касается моего воспитанника, это наследник моего дела, который возглавит организацию, если мне придется в срочном порядке отойти от дел. Спешу вам представить Ли… — Мое имя Лини, месье Невиллет, — шаг вперед и взгляд глаза в глаза для поддержания зрительного контакта. — Вы даже не можете представить мою радость от нашей встречи. Кажется, где-то только что взорвалась сверхновая. Лини украдкой кидает взгляд в сторону «Отца», чтобы заметить недовольно поджатые губы и опасно прищуренные глаза. Только вот создается впечатление, что самого Невиллета эта ситуация исключительно забавляет. — Взаимно, господин Лини. Я никогда прежде вас не видел на подобных мероприятиях. Вы впервые посещаете званый вечер? — Да, я действительно здесь впервые на правах наследника госпожи Арлекино. Но знаете… — Лини хитро прищуривается и чувствует, как ледяная ладонь «Отца» предупреждающе ложится на его спину, прямо между лопаток. — Если бы кто-нибудь сказал мне, что ваши глаза, месье Невиллет, похожи на отражение звездного неба в великом море, то я бы оказался на подобном вечере гораздо раньше. Сначала Лини видит недоумение — оно расцветает в глазах слегка расширенным зрачком и особенно ярким блеском на радужке. Следом вспыхивает искрой пламени интерес. Невиллет слегка щурится, и длинная темная стрелка невероятно красиво вытягивает его глаза. В самом конце на губы ложится сдержанная улыбка, когда взгляд сталкивается с мраморной белизной пола и за секунду возвращается обратно, чтобы поддержать зрительный контакт. — Вы умеете правильно льстить, господин Лини. — Пауза. Тихий выдох. — Но таким образом вы и запоминаетесь среди всех этих людей. На этом вечере никто бы не позволил себе столь откровенный комплимент в мою сторону. — Благодарю вас за столь высокую оценку моих слов, месье. — Лини мягко склоняет голову в учтивом поклоне, как он обычно делает в конце каждого представления. — Я думаю, у меня еще получится вас однажды удивить. Никогда не знаете, что произойдет в мгновение ока. — Тогда я буду с интересом ждать вашего следующего хода, — бархатно рокочет Невиллет в ответ. Внутри Лини бушует пламя победы, сжигает вены и немного легкие, тогда как Невиллетт совершенно внезапно гасит его огонь своим размеренным морем. Разорванный зрительный контакт сыплется осколками битого стекла. — Я хотел бы провести в вашей компании еще какое-то время, но боюсь, что мне придется откланяться. К сожалению, у меня еще остались дела, которые необходимо закончить до моего отъезда. Хорошего вам вечера, госпожа Арлекино. — легкий поворот головы и слегка различимый поклон. — И господин Лини. Уход Невиллета ощущается неприятно. — Я не хочу ругаться с тобой, мой дорогой сын, — в голосе «Отца» звенит страшная угроза, от которой по шее бегут мурашки. Лини чувствует, как его растягивают на операционном столе доктора Дотторе и делают первый разрез вдоль грудной клетки. — Я лишь предупрежу тебя об одном. Однажды ты заиграешься настолько сильно, что неправильно оценишь риски и обречешь себя на погибель. — Делай что хочешь. Но. Будь осторожен, мой дорогой сын. — Прошу прощения, «Отец», — тихо произносит Лини и даже находит в себе смелость, чтобы посмотреть в темные ледяные глаза. В бездну. — Я не мог поступить иначе. Иногда нужно идти на риск, чтобы добиться своего, и вы знаете об этом намного больше меня. Молчание. — Я принимаю твои извинения. Вечер окончен. «Отец» уходит одна. Не ждет, не оборачивается. Лини смотрит ей вслед, смотрит, как волна людей глотает тонкий черно-белый силуэт, и только после этого идет следом. Где-то почти на выходе Лини замечает Невиллета, стоящего напротив огромного зеркала в позолоченной раме. Там, в отражение на Невиллета смотрит такой же Невиллет. Только вот у Невиллета в отражении в бутоньерке, среди цветов, которые ему собрала маленькая девушка из закрытого общества мелюзин, теперь покоится роскошная радужная роза с хрупкими лепестками. Прощальный подарок. Чтобы точно запомниться. До родового поместья «Отец» больше не говорит ничего. Они едут в тишине.

***

Утро Лини встречает со знакомым орнаментом на потолке и тяжелой головой. Продрать глаза получается с третьей попытки, начать что-то видеть — с пятой, и даже то, что Лини всего двадцать один и у него вся жизнь впереди, не помогает. Он зевает, потягивается котом, зарывается носом в одеяло и пытается подремать еще пять минут. Конечно же, ему не дают этого сделать. — Доброе утро, господин Лини. — Доброе утро, Констанция. Домоправительница дома Арлекино всегда была женщиной с большим сердцем и маленькими живыми глазами, спрятанными за стеклами очков. Она была невысокая, даже ниже Лини, но от ее ауры порой хотелось спрятаться под кровать и не вылезать. Когда они с сестрой только попали в поместье после не самых приятных обстоятельств их жизни, Лини по-настоящему боялся Констанцию. Он старался не показываться ей на глаза, прятался в выемках стен за тяжелыми гобеленами или просто сверлил взглядом, стараясь не подпускать себе. И так продолжалось до тех пор, пока однажды Констанция не подкупила его самыми обычными булочками. Сейчас в свои двадцать один Лини не жалеет, что тогда, в далеком прошлом, он на них купился. — Я приготовила твои любимые булочки. — Женщина плавно проходит мимо сонного Лини, который всеми силами пытается сбросить с себя остатки сна. Получается у него так себе. Он, скорее, сотрет себе глаза, нежели окончательно проснется. — Те самые, с малиновым джемом и лепестками радужных роз. — Ты знала, что я приеду? Когда в спальне распахиваются тяжелые бордовые шторы, от которых пыли больше, чем пользы, Лини щурится слепым котенком, вызывая тихий смешок со стороны. — Госпожа Арлекино сказала мне об этом перед званым вечером. Она всегда предупреждает меня, если ты с сестрой и младшим братом собираетесь приехать. — Пока Констанция стоит у окна, солнце пробегается по ее подернутым серебром волосам и заставляет их светиться большим ореолом. Лини всегда замечал, что волосы у Констанции пышные и воздушные, что делало ее почти волшебницей из сказки. Но это Лини начал замечать только после того, как перестал видеть в ней злую ведьму. — Не могу же я вас оставить без любимых сладостей! — Вчера я думал о том, как сбежать в общежитие после званого вечера, — начинает Лини, наконец-то спуская ноги с кровати и тут же натыкаясь на пушистые тапочки — эту черту, кажется, перенимают все, кто когда-либо жил в Снежной больше одного года. — Но ради твоей выпечки я готов остаться хоть на всю следующую неделю. — О Лини! — заливисто смеется женщина и смотрит на него своими невероятно живыми глазами. Яркими даже. — Если ты покажешь мне новый фокус, возможно, я договорюсь с госпожой Арлекино, чтобы дать тебе лишний выходной. — А за два фокуса можно два выходных? — Ну уж нет! Учиться тоже надо. Но вот лишнюю пару булочек я тебе положу с собой, если фокуса будет два. — Договорились, — Лини снова зевает, прикрывая ладонью рот — глаза тут же начинают неприятно слезиться. — «Отец» уже уехала? — Еще в семь утра. Я хотела поднять тебя раньше, чтобы ты попрощался, но госпожа попросила меня дать тебе выспаться, — небольшой кивок головой. — Я подняла тебя в восемь, чтобы ты успел на пары в одиннадцать. От нас все еще далеко ехать. — Спасибо, Констанция. И за булочки тоже спасибо, заранее. — Да не за что, Лини, — мягкая женская рука опускается на его плечо, спрятанное под легкой тканью бордовой пижамы, гладит, и Лини ощущает себя рядом с бабушкой, которая всегда поможет, накормит и позаботится. Поэтому в следующий момент просто обнимает Констанцию, обхватывает ее руками так же, как маленький ленивец обхватывает свою любимую ветку, и получает свою порцию объятий в ответ. — Ну-ну, будет тебе, Лини. Я всего лишь за булочками, а не навсегда. Констанция смеется и Лини улыбается вместе с ней. — Заваришь фруктовый чай на завтрак? — Как обычно, каркаде с цукатами? — Как обычно, каркаде с цукатами, — повторяет за ней Лини, чтобы вызвать еще одну улыбку прежде, чем Констанция, уходит из его личной спальни в сторону кухни. С этого момента начинается самое сложное. Первый шаг Лини дается с трудом, сказывается общий недосып и сложности перестраивания режима. Еще недавно, в августе, он просыпался чуть ли не вечером, чтобы быстро собраться и успеть на собственное представление в «Дебор отеле». Публика там всегда была радушная и любящая магию, будь то обычные карты или что-то сложнее, вроде смартфона в бутылке с узким горлышком. А когда Лини впервые устроил шоу с левитацией прямо перед зрителями, его автограф просил чуть ли не каждый в отеле. Во время афтерпати, которая всегда настигала их с Линетт после выступлений и длилась чуть ли не до самого утра, за Лини хвостом бегали поклонники, самые наглые даже могли пригласить за свой столик или попросить личной встречи. И если на посидеть за чужим столиком Лини еще соглашался, то вот на личные встречи с известным концом говорил вечное «нет». Конечно же, в общежитии он появлялся только часов в семь-восемь, уставший довольный, вместе с сестрой под боком, снимал всю одежду, принимал душ и смывал грим — даже если это был легкий макияж, чтобы подчеркнуть глаза и выделить губы, Лини все равно называл это гримом, — а после заваливался спать до самого вечера. Летом его никто не трогал, но вот после середины сентября, с началом учебного года, Лини понял, что со своим режимом просто поплыл. И до сих пор плывет. В зеркало в ванной комнате Лини смотреть не очень-то хочет, но судьба решает все равно столкнуть их вместе нос к носу: в отражении Лини видит копию Линетт, только синяки под глазами больше, губы пухлее, овал лица острее и алая прядь вместо бирюзы. С распущенными волосами они почти неразличимы, именно поэтому Арлекино когда-то подала им интересную идею красить кончики челки в алый и бирюзовый. — Вам не надо отличаться, но если вас это беспокоит, то это может стать хорошим решением. Оно и стало. Сначала, когда подростковый бунт достиг апогея, это было действительно хорошим решением, а после, когда гормональная перестройка схлынула, прядь превратилась в изюминку. Если же говорить обо всей этой ситуации совсем откровенно, на решение оставить повлияла одна девушка, которая разделила с Лини постель — его первая несерьезная влюбленность и не очень хорошие последствия. Линетт еще тогда говорила, что от этой девушки тянет неприятным «запашком» и что доверять ей душу не стоит — именно поэтому Лини доверил ей только свое сердце – но ничего это особо не поменяло. В конце концов, любви на всю жизнь не произошло, зато прядь из-за особенно пылких комплиментов осталась. Душ немного отрезвляет. По крайней мере, Лини наконец-то смывает остатки вчерашнего лака с волос и собственную сонливость — последнее получается не столь удачно, как хотелось бы. В процессе помывки он все равно зевает еще пару раз, но как только чувствует прилив желания уснуть, тут же засовывает голову под тепло-прохладную воду и продолжает жить. Дальше — ничего нового. Блузка с воздушными рукавами, безрукавка, которая больше тянет на корсет, а не на что-то приличное, и брюки с идеально отглаженной стрелкой. Косичка в волосах получается немного кривая — обычно ее все-таки делает Линетт, — но своей работой Лини все же гордится, особенно если учесть, что в университете он будет исключительно учиться, а не ловить голодные взгляды. «Надеюсь, что ты не решил прогулять пары, бро» Сообщение приходит внезапно, когда Лини уже почти опустил телефон на дно сумки, но проигнорировать это самое сообщение — у него нет права. Нет, Линетт явно не обидится, если он не ответит, только вот лишнее пирожное в качестве извинений покупать все равно придется. «О моя любимая сестра! Как же я могу оставить тебя на произвол судьбы» Ответное сообщение прилетает в тот момент, когда Лини начинает спуск по лестнице, поэтому он чуть не оступается. С экрана телефона на Лини смотрит пухлый, надувшийся котик с суровым взглядом. «Между прочим, я волнуюсь. Ты со вчерашнего дня на связь не выходил» «Прости. Не было времени. Но я уже собираюсь в институт, так что скоро буду» «И даже не опоздаешь?» «Я очень сильно постараюсь. И да, Констанция отправит булочки» Небольшой разговор заканчивается на все том же пухлом коте, только теперь уже с большими милыми глазами и сердечком в крохотных лапках. На этом разговор исчерпан, даже если в воздухе теперь висит невидимый вопрос о том, что такого было вчера, раз Лини даже не мог выйти на связь. Но Линетт не спрашивает, а Лини даже не пытается начать этот разговор. — Господин Лини! Завтрак остывает, — звучит громкий голос с кухни и остаток лестницы Лини преодолевает чуть ли не в два кошачьих прыжка. Он не ел уже часов пятнадцать — то, что его желудок не начал петь дифирамбы, чуть ли не самая настоящая магия. Несколько канапе с моцареллой, помидорами черри и мягкими кусочками курицы в странном соусе на званом вечере явно не могут называться нормальным вечерним перекусом. — Я приготовила чай и небольшой завтрак. И еще вот, — на стол опускаются два небольших контейнера, наполненных вкусной домашней едой. Готовка у Констанции всегда выходит отменно, и Лини будет только рад привезти своим близким подарок от нее. — Для Линетт и младшенького Фремине. В последний раз, когда я его видела, его могло снести ветром. — В следующий раз, когда он приедет, ты совсем его не узнаешь, — тут же бросает Лини, а сразу после бросается на еду. Он чувствует себя оголодавшим бездомным котом, которого только подобрали на улице и впервые протянули кусок сочного мяса. — Он все же смог немного набрать вес? — Голос Констанции звенит теплотой и заботой, накрывает теплым одеялом. — Немного. И снова отрастил волосы, — кивает Лини, налегая на яичницу с беконом и помидорами в сумерских специях. — Ему идет такая прическа больше, чем короткие волосы, с которыми он проходил всю старшую школу. А еще он вытянулся. Мы с Линетт считаем, что в двадцать он явно будет выше нас. — А выглядел самым щупленьким! — смеется Констанция. — Помнишь, как я могла его поднять, когда ему десять было? Даже и не верится, что он вас перерастет. — Нам тоже не верилось, однако… сейчас он уже выше меня на сантиметр, — с умным взглядом в потолок произносит Лини, ненадолго отвлекаясь от еды. Констанция времени не теряет, подкладывает ему еще одну булочку в тарелку, лишь бы мальчик наелся. — Как быстро дети растут! Еще несколько месяцев и его даже на территорию дома не пустят. Просто не узнают, — тяжелый вздох. — Пусть обязательно приезжает. Так и передай ему. — Обязательно ему передам, когда встретимся. Лини делает первый глоток горячего чая и тут же расплывается в луже блаженства — чай приятно обжигает вкусовые рецепторы и сладостью цукатов липнет к губам. Несмотря на то, что Лини не столь огромный фанат сладкого, как его любимая сестра, иногда его тянет только на самое приторное. И лишь совсем редко его тянет к яркой морской соли, которая сводит внутренности обезвоживанием. — Ох, господин Лини. Я чуть не забыла! То, как резво подскакивает Констанция, выдирает из наслаждения сладостью чуть ли не зубами. Лини недоуменно смотрит в сторону женщины, которая тут же подрывается к выходу чуть ли не огненной кометой: это точно связано с «Отцом», не иначе. Нет, не подумайте, Констанция никогда не боялась госпожи Арлекино, наоборот она часто спасала близнецов и младшенького Фремине в случае чего, однако ее преданность дому была настолько высока, что все дела госпожи, даже самые тяжелые, всегда были сделаны идеально и в срок. Только однажды Лини заметил каплю крови, мерно стекающую по белесой кромке раковины, да и то после небольшого разговора с Констанцией она исчезла, как будто бы ее никогда и не было. — Как я понимаю, без фокусов сегодня? — грустно выдыхает Лини. — Не делай такое лицо, мой милый! — бросает Констанция с улыбкой уже в дверном проеме. — Твои жалостливые кошачьи глазки здесь не помогут. В следующий раз обязательно все покажешь. И еще, Лини… — небольшой оборот перед быстрым прощанием. — Машина ждет тебя перед домом, пожалуйста, не задерживайся. Госпожа Арлекино не хотела бы, чтобы ты опаздывал на учебу. — Хорошо, Констанция. Я и сестре обещал, что не опоздаю. — Вот и умница! Двойную порцию булочек я тебе положила, считай, что аванс. Все, ухожу. Как только Констанция скрывается за дверью, кухню схлопывает тишина. Лини сидит за длинным столом из темного дерева. Перед Лини — несколько пустых тарелок и высокие стулья, предназначенные для редких семейных застолий и для частого одиночества. Чай в кружке внезапно становится слишком сладким и недостаточно горячим, высокие потолки давят, а зелень осенней травы за открытыми окнами слепит. Он ощущает себя главным героем фильма Тома Форда, только вот актер из него выходит слишком меланхоличный, особенно когда вокруг в тишине и одиночестве вырастает непроницаемая стена лжи самому себе. Внезапно хочется соли. Соли на коже, имени на языке, обезвоживания на грани с маленькой смертью. Начинается на «н», заканчивается на истинно фонтейновское «лет». — Ты действительно позволишь мне это сделать, «Отец»? Вопрос рассыпается в никуда. Когда Лини уходит, на столе, в тарелке с яркой золотой каймой, лежит одинокая радужная роза, так похожая на ту, что осталась в чужой бутоньерке как контракт с самим собой. Все сомнения, темные мысли и сожаления остаются на кухне родового поместья, тогда как сам Лини натягивает на губы мягкую улыбку и зажигает в глазах манящий блеск. Учебный день начинается.

***

— Да неужели это мой любимый маг-иллюзионист? Увернуться Лини не успевает. Фурина-де-Фонтейн — копна бело-голубых (прямо как у ее отца) прядей, взгляд разных глаз, насыщенно голубой пиджак от Yves Saint Laurent и брюки от Chanel — почти сносит его с ног волной прилива, смыкает руки на его шее и тепло дышит в ухо. На их пылкую встречу оборачивается несколько людей в холле Научно-исследовательского института Фонтейна, а Линетт с непроницаемым взглядом задумчиво покусывает трубочку шоколадного коктейля в коробочке. Конечно, долго заниматься покусыванием ей не дают, потому что всегда после Лини объятия накрывают уже Линетт и держат намного дольше, чем брата. — Как ты мог пропустить вчерашний день! Будь я на месте Красной Королевы, я бы тут же велела отрубить тебе голову, мой дорогой маг, — хихикает Фурина, видимо, так и не собираясь отпускать Линетт из рук. — Ваше судейское Высочество, могу ли я искупить свою вину самым лучшим маркотом? — с изящным поклоном тут же включается в игру Лини. — Ха? — тут же недовольно выдыхает Фурина и все-таки отпускает Линетт, которая тут же тихонечко по-кошачьи сбегает в сторону буфета, явно за вторым коктейлем. А то и за третьим. — Какого же ты обо мне мнения?! Почему это ты моему отцу даришь радужную розу, а мне всего лишь маркот? Я считаю, что это совершенно несправедливо. Бинго. — Ладно-ладно, ваше высочество, — хитро улыбается Лини и тут же выуживает из своей сумки контейнер с булочками от Констанции. Как только Фурина понимает, к чему идет дело, то тут же меняется в лице, довольно щурит глаза, потому что однажды ей все же удалось попробовать знаменитую выпечку от домоправительницы дома Арлекино. И да, ей настолько понравилось, что за подобную взятку она готова простить почти все. — Здесь есть лепестки радужной розы, так что, думаю, это отличный способ загладить вину. — Так и быть, Лини. Я дарую тебе свою милость, но только на сегодня, — изящно машет рукой Фурина, после принимая от Лини пышную булочку и вдыхая ее божественный запах. Никакая маска не скроет удовольствия, которое расплывается вместе с мягкой улыбкой на подкрашенных темно-красным блеском губах. — А за две булочки? — А ты умеешь подкупать, мой милый маг, — задумчиво тянет Фурина, но соглашается практически сразу. — Сможешь прогулять еще один день. Как только булочки становятся главным героем разговора, Линетт со стаканчиком травяного чая тут же материализуется из ниоткуда. Это случается настолько внезапно, что Фурина вздрагивает и почти роняет свою ношу из рук — Линетт же на такое только пожимает плечами и выуживает контейнер из сумки брата, который даже не пытается сопротивляться. Если его сестру что-то привлекло, то она достанет это без особых проблем: будь то самый огромный бриллиант в мире или чье-то сердце. — Сколько у нас осталось до начала пар? — внезапно спрашивает Линетт, смотрит своими большими фиолетовыми глазами в самую душу и удобно устраивается на подоконнике. К ней тут же присоединяется Фурина, и только Лини остается стоять на ногах как обычный смертный. — Около двадцати минут, — быстро отвечает Фурина, изящно закидывая ногу на ногу. Она выглядит принцессой на своем позолоченном троне, даже если вместо трона — обычный подоконник института. Создается впечатление, что ей достаточно и этого, чтобы выделиться на фоне остальных и привлечь необходимое внимание к своей персоне. Возможно, если бы Лини не видел в девушке только близкую подругу, он бы заинтересовался, восхищенный ее театральной элегантностью. Но, увы. Даже попытки «Отца» свести его с дочерью рода де-Фонтейнов так же не особо успешны, хотя это было бы во много раз проще чем то, о чем думает Лини. То, о чем думает Лини, выглядит самоубийством на грани безумия. — Отлично. Успею съесть две булочки, — в следующий момент связь с Линетт теряется окончательно, потому что булочки для нее становятся важнее всего мира, о чем знает не только ее брат, но и Фурина — она совершенно спокойно устраивает свою голову на остром плече девушки и продолжает свою трапезу именно так. Насколько это удобно, судить сложно, однако раз всех все устраивает, Лини не будет этому препятствовать. — Ох, Линетт. Постарайся так сильно не налегать на сладкое, — вздыхает Лини, но его сестра даже ухом не ведет. Будь у нее кошачьи уши, даже они бы не дернулись. — Вечером перейду в режим жиросжигания, когда пойду в тренажерный зал. Не волнуйся, бро. На этом весь разговор и заканчивается. Пытаться оттащить Линетт от сладкого иной раз — не представляется возможности, и Лини остается только смириться, принимая обещание со стороны сестры о походе в зал. Скорее всего, вечером Линетт утащит туда обоих братьев — Фремине явно согласится, погоняемый желанием покорять новые глубины под водой, а Лини просто не оставят выбора, — так что можно будет проконтролировать это самое обещание, если необходимо. — Кстати, Лини. Мягкий, не театральный голос Фурины вырывает Лини из раздумий, заставляя перевести взгляд с сестры на подругу — та ехидно приоткрывает один глаз цвета морской впадины и смотрит внимательно, хотя вскоре устает и обратно закрывает, размеренно откусывая булочку и пережевывая. Видимо, она не выспалась ночью, допрашивая своего отца о званом вечере, на который он ее не взял из каких-то своих соображений. Если бы Фурина была там, Лини было бы в десятки раз сложнее. — Papa сказал мне вчера, что был очень рад с тобой познакомиться. Я ему столько о тебе рассказывала, про фокусы твои говорила. Про харизму. Так что он с огромным удовольствием вчера с тобой встретился. У Лини темнеют глаза — фиолетовый превращается в мутное болото — сердце пропускает удар. Ему приходится посмотреть в любую сторону, лишь бы не на Фурину, — в этот момент в своих попытках он сталкивается с понимающим взглядом Линетт, которая тут же немного хмурится, осознавая толщину льда под ногами. Трещит. Лед трещит. — Я тоже был рад с ним встретиться, ваше высочество, — говорит Лини и кое-как успевает натянуть на лицо маску перед тем, как Фурина вскакивает с плеча и распахивает свои разноцветные глаза. В ней плещется настоящее веселье, тогда как Лини чувствует треск льда под ногами — столь же сильный, как треск пламени приближающейся победы в его сердце. — Знаешь, что он мне сегодня с утра сказал? Когда мы за завтраком сидели, — воодушевленно говорит Фурина, а Лини прячется за искренним любопытством. — Не имею ни малейшего понятия. — Он сказал, что если мы захотим заключить брак в будущем, он даже даст свое благословение, — Фурина говорит это так просто, как будто бы для нее это ничего не значит. — Не то, что я сильно этого хочу. По правде говоря, совсем не хочу, ты не то, чтобы в моем вкусе… — Знаешь… я лучше поплаваю с акулами в стеклянном бассейне, висящем над жерлом вулкана. — С чего бы это? Женитьба со мной — это же не настолько ужасно. Вот теперь Фурина хмурит свои тонкие брови и смотрит так уязвленно, как будто бы Лини оскорбил весь ее род, уходящий корнями далеко в прошлое — и родственников далеко в прошлом Лини тоже оскорбил к тому же. Лини же на такую реакцию усмехается и кладет ладонь на девичье колено, провожаемый сразу двумя взглядами. — Да? А если вспомнить адвокатскую практику у герра Шварца в прошлом семестре? — тут же парирует ее недовольство Лини. — Ты пыталась обвинить меня в убийствах, которые начались еще до моего рождения. — Как будто бы это что-то страшное. — Ну да, совсем не страшное, — нить разговора идет вперед. — А как насчет приговора, в котором отчетливо было четыреста лет в тюрьме Меропид? — Но ты же совершил тогда больше тридцати убийств? То есть, не ты, но все равно. Я считаю, что это справедливый приговор, — надменно поднимает носик Фурина и смотрит высокомерно. По-театральному. Как будто бы они не в обычной дружеской перепалке, а в спектакле на сцене оперы Эпиклез среди пафоса и помпезности. — Я тебя боюсь, Фурина-де-Фонтейн, — игриво шепчет Лини почти перед самым ее лицом. На щеках у Фурины тут же расцветает румянец от смущения, а сама она уже почти готова сбежать. Это было быстро. — Это была всего лишь практика! — Восклицает она и старается отодвинуться как можно дальше, но ладонь, лежащая на ее остром колене, не дает этого сделать. Ловушка. — И ты даже не был моим мужем! — А если бы был, ваше высочество? Повесили бы вы на меня больше тридцати убийств? Приговорили бы вы меня к такому огромному сроку в тюрьме Меропид? — язык касается острого кремового клыка и Фурина нервно сглатывает. — Сделали бы все это, при условии, что на самом деле я просто случайно убил своего ассистента, даже не зная об этом? — Все! Хватит, Лини! — Фурина дергается как ошпаренная, дергается, вырывается, и, конечно же, Лини не мучает ее дальше. — Ты ужасный человек! Никакой женитьбы! И папе я скажу, какой ты отвратительный. Ужасно! Это мне надо тебя бояться! — Всегда пожалуйста, ваше судейское высочество. Заливистый смех проносится по залу, отталкивается от стен, тогда как его владельца прожигают таким взглядом, что давно бы пора вспыхнуть и сгореть до состояния пепла, однако Лини знает — жечь будут недолго. Они с госпожой де-Фонтейн всегда балансируют на этой грани неистовой химии, даже если желание быть рядом и вести свое представление дальше не становится маниакальным. Любовь не вспыхивает. Сексуальное напряжение плавится воском, а не взрывается порохом в тяжелом пыльном воздухе. Через две минуты — Фурина отойдет. Через одну пару — снова полезет обниматься. Так что все хорошо. План все еще в силе, а наставления «Отца» крутятся в голове навязчивой пластинкой о том, что миссии всегда превыше всего. Лини все еще надо добраться до месье Невиллета, а близкая дружба с Фуриной способствует этому как никогда лучше. Лини не будет ее ломать или отталкивать. — Эй, ребят. Не хочу отвлекать, но пара начнется через пять минут. А мы все еще в главном холле, — спокойный голос Линетт прерывает неловкое молчание, что повисло в воздухе неприятной завесой. Она первая собирает свои вещи — а еще и утаскивает по-тихому контейнер с булочками, — чтобы наконец-то отправиться в сторону нужной аудитории, где пройдёт занятие по Международному частному праву. Не сказать, что это что-то интересное, но они втроем рассчитывают на автомат во время зимней сессии. Фурина собирается следом за Линетт, украдкой недовольно бросая взгляды в сторону Лини, который все еще невозмутимо отвечает ей милой улыбкой и по-кошачьи прищуренными глазами. Как будто бы он совершенно не причем, а того, что было до, не существует в этой реальности. До аудитории они бегут, потому что в какой-то момент Линетт говорит о том, что они задержались со сборами, и у них остается всего-то три минуты, чтобы оказаться на другом конце корпуса. Толпы студентов окружают их со всех сторон, давят, Лини приходится схватить Линетт с Фуриной за тонкие девичьи руки и держать крепко, пробиваясь сквозь опаздывающих людей. Именно тогда все разборки перестают иметь смысл — Фурина жмется к горячей ладони и всеми силами поддерживает на плече свою сумку, лишь бы не потерять ее в процессе. Вокруг них стоит оглушительный шум: кто-то смеется, а кто-то громко разговаривает около своей аудитории. Пару раз они обмениваются вежливым “bonjour madame” и “bonjour monsieur” со знакомыми преподавателями, которые в свою очередь совершенно никуда не торопятся, спокойно расхаживая по коридорам. В один момент Лини чуть не теряет Фурину — приходится крепко вцепиться в ее пиджак пальцами и вырвать из толпы, чтобы она могла снова прижаться к руке с тихим “merci”. — Возможно, что ты не такой и ужасный. Фурина подбрасывает эту фразу около входа в аудиторию — на них смотрит преподаватель, пухлый старичок с пышными усами и крупными руками, обращают внимание другие студенты в огромном помещении. Все еще стоящий шум вокруг, на грани коридора и аудитории, почти съедает ее слова, но Лини все равно ловит их обрывками в воздухе, жестко усмехаясь своим собственным мыслям. Он хуже. Намного хуже. Но об этом никто не должен узнать.

***

— Грузи девчонку. Лилия. Ее зовут Лилия. У нее светлые длинные волосы, голубые глаза и собака по имени Пом-пом с длинными висячими ушами. Пом-пом очень любит игрушки и курицу. Она, Лилия, всегда покупает куриную грудку в конце недели, чтобы угостить свою любимую собаку и увидеть невероятное счастье на ее собачьей морде. Затем Лилия обязательно целует ее в мокрый нос и выводит гулять в их парк для собак рядом с домом. Они гуляют между деревьями, вдыхая свежий воздух пригорода Кур-де-Фонтейна. Этот воздух отчетливо пахнет водой и влажной летней травой. Или… уже осенней? Где Пом-пом? — Грузи девчонку, я говорю! Нам за сопли не платят, нам платят за девчонку. Ее зовут Лилия. Летом ей исполнилось двадцать пять. Она одинока. Из родителей у нее только пожилая мама, которую Лилия хочет навестить в выходные и привезти невероятно вкусные шоколадные круассаны с сублимированной малиной сверху. Мама их любит. Всегда улыбается, когда Лилия их привозит. Почему она ничего не видит? Она ослепла после удара по голове? — На кой хуй она вообще сдалась боссу? Просто какая-то девчонка. Красивая, конечно, в борделе бы за милую душу сошла, но он же не ебать ее себе везет. — Может и ебать. Тебе-то какое дело. Не суйся, куда не следует. Почему она здесь? Где Пом-пом? Лилия чувствует, как ее поднимают куда-то. Под ногами — воздух, под головой — тоже воздух. Вокруг — пустое ничего и мысли о Пом-пом и одинокой маме, которая ждет свою дочь с шоколадными круассанами в выходные. Ей так хочется крикнуть во все горло, но зубы мусолят грязную тряпку с неприятным привкусом мокрой собачьей шерстью. Ей хочется сорвать свой голос. Ей хочется кричать до тех пор, пока она не разорвет голосовые связки, лишь бы ей кто-то помог. — Грузи к двум другим. Все равно их ждет одна и та же участь. Бесполезные девки. Лилия слышит, как тяжелый ботинок ударяется обо что-то мягкое, а потом — задавленное мычание. Кажется, один из мужчин ударил кого-то. Пожалуйста, пусть только не трогают Лилию, у нее мама и голодная Пом-пом, которая ждет свою куриную грудку дома вместе с хозяйкой. «Пожалуйста, не трогайте меня…» «Пожалуйста, только не трогайте…» «Пожалуйста, у меня мама. Я хочу жить…» «Пожалуй…та…» Когда дверь грузовика закрывается с мерзким скрипом, Лилия понимает, что ей больше никто не поможет. Через несколько глубоких вдохов сладковатого воздуха она проваливается в никуда и больше не возвращается. Кто такая Лилия?

***

— Линетт, мне надо сходить до Фремине. Пойдешь со мной? Лини говорит это на большой обеденной перемене, когда у студентов есть возможность нормально поесть и вернуться к своим занятиям. А еще это единственная возможность дойти до самого дальнего корпуса — факультета морских исследований, на котором учится Фремине. Здание, в котором расположен факультет, находится почти у самой воды, идти туда около пятнадцати минут быстрым шагом, но ради небольшой прогулки — и посылки от Констанции — Лини готов прогуляться. Кроме этого, они и так редко видятся с Фремине. Обычно у него нет времени на короткие встречи — ему часто приходится проходить практику на глубине вместе с инструкторами и профессорами, а подготовка к погружению иной раз выходит даже больше по времени, чем само погружение. Однако это не единственная причина. Фремине — ангельская внешность, золотые волосы. Все его психологические тесты говорят о том, что он полностью здоров, но тонкие хрупкие запястья, кажется, может сломать ветер. Он редко улыбается, еще реже — его социальная батарейка может выдержать хоть какие-то контакты с реальным миром. Лини с Линетт всегда его поддерживают, разговаривают с ним, постепенно снимая осколки острой раковины, но иной раз позволяют ему побыть в одиночестве, наедине с самим собой и своей душевной пустотой. Инструкторы Фремине говорят, что он начинает жить только в море, на глубине как минимум пяти метров, когда создается впечатление, что его тонкий стан вот-вот расплющит давлением. Там вода обнимает его материнскими руками и прижимает к себе, убаюкивая мерным течением и нежностью ласки. Фремине всегда удается больше и лучше, чем другим ученикам, а то и даже профессорам с тренерами, из-за чего его любят и во время экзаменов никогда не заваливают, понимая, какой талантливый, но закрытый ребенок учится на их факультете. — Предлагаешь, оставить Фурину одну? Лини немного отводит взгляд, чтобы увидеть Фурину среди небольшой компании людей — она смеется какой-то особенно глупой шутке и принимает поздравления после очередной блистательной научно-исследовательской конференции. Ей точно сейчас не до них, она может и не заметить, что ее любимые брат с сестрой куда-то исчезли во время обеденного перерыва. — Не думаю, что она будет против, моя дорогая сестра, — усмехается Лини. — На крайний случай у тебя все еще остался контейнер с булочками. Мой контейнер. Теперь Линетт выглядит уязвленной — она недовольно надувается, как котик из ее любимых стикеров, и хмурится. Конечно же, на Лини это не оказывает никакого влияния, так что все попытки забрать себе булочки оказываются провальными. В конце концов, Линетт все же соглашается поделиться лишней выпечкой, если внезапно на них все-таки обидятся — во благо спасенных нервов. Улица встречает их влажным тяжелым воздухом и почему-то одиночеством. По небу плывут темные громадины облаков, завиваются пышными тушами китов и почти что воют от сильного ветра. Внезапная пасмурная погода загоняет студентов в четыре стены — на газонах и лавочках почти ни одной души, и Лини вдыхает как можно глубже, сжимая в руке руку своей сестры. — Может, хочешь остаться в корпусе? Я могу сходить один, — голос Лини похож на шелест листьев на ветру, но Линетт его все равно слышит. — Пойдем вместе. Я тебя не оставлю, — твердо отвечает Линетт и специально сильнее сжимает ладонь брата своими прохладными пальцами. Подтверждает. Куда угодно, лишь бы с тобой. — Спасибо. Знакомая тропа, выложенная досками дорога, ведет петлями и вьется вокруг деревьев и коротко стриженой травы — Лини хочется сравнить ее с бесконечной змеей. Тропа жутко скрипит под ногами, ветер задувает в уши, волосы взмывают вверх и лезут в рот так, что приходится постоянно отплевываться. Когда Лини смотрел на улицу из окна прежде, чем выйти, погода не была столь сурова, лишь показывала свое скверное настроение. Теперь погода дерет о них свои когти, а Лини с Линетт все равно настойчиво продолжают свой путь. Рядом с корпусом факультета морских исследований их настигает холодная изморось — она бьет их острыми каплями, режет, разбиваясь о ткань одежды и волосы. Лини жалуется сестре, что не взял зонтик и теперь они, скорее всего, промокнут на обратном пути, но создается впечатление — Линетт отсутствие зонтика почти не беспокоит. — Лини. Смотри. Что ее беспокоит — это одинокий силуэт, стоящий на берегу неспокойного моря, извивающегося пушистыми волнами. Ангельская внешность, золотые волосы. Хрупкие тонкие запястья и прозрачность кожи. — Месье Аделар сказал, что сегодня опасно выходить в море из-за непогоды. Голос Фремине сливается с шумом воды в одну песню, летит к темным китам-облакам, чтобы раствориться среди них. Непогода как будто бы не трогает его — она не бьет его изморосью и не сбивает большими волнами с ног лишь бы утопить в молочно-белом песке. Фремине нежно гладят ветром по волосам и мягко целуют в лоб, тогда как весь остальной мир агонически воет в надвигающемся шторме. Это странно. Так странно, что Лини больше не удивляется близости своего младшего брата к природе. Он платит за нее своими отношениями с людьми. — Такая непогода явно сгубила немало кораблей. Все же месье Аделар хочет перестраховаться на всякий случай. Первый же шаг по песку начинает затягивать ботинки — каждый следующий становится тяжелее и тяжелее. Лини смотрит на то, как Линетт пытается идти за ним след в след, но ее туфли на каблучках тонут в песке еще сильнее, потому Лини искренне просит подождать его на досках тропы. Сам он прикладывает все свои возможности, чтобы пробраться через непогоду, желающую уронить его на спину. — Такая погода не опаснее чужих мыслей. Вода облизывает прозрачные лодыжки Фремине, ластится к нему как кот, который ластится к своему хозяину после вечного дня в полном одиночестве. Его ботинки стоят в песке, совершенно не засыпанные песчинками, и Лини даже немного завидно, что ему приходится обращаться к природе на «вы». Когда остается всего пару шагов, Лини останавливается, позволяя песку поглотить подошву своих ботинок и нагло осыпаться парой песчинок внутрь. Там, впереди, вода ревностно закручивается около тонких лодыжек, будто бы защищая, но Фремине не обращает внимания на ее попытки и делает шаг назад, к своему старшему брату, который протягивает небольшой подарок. — Держи, от Констанции, — пластиковый контейнер оказывается в красивых длинных пальцах, и Фремине тут же прижимает его к груди, с удивлением понимая, что контейнер все еще странно теплый. — Он же должен был остыть. Или я что-то путаю? — недоуменно шепчет он, вскидывая свои блеклые глаза на Лини и встречаясь с мягкой улыбкой на губах. — Помнишь рекламу, мол, купи нашего маленького пиро слайма и обеспечь себя горячей едой на весь день? — Фремине тут же кивает. — Кажется, Констанция купила себе коллекцию этих самых слаймов. — Надеюсь, что это не живые существа… — трогательное волнение и дрожащие светлые ресницы. — О, не волнуйся, — тут же спешит разубедить его Лини, чтобы волнение не съело его младшего брата. — Их придумали исключительно для рекламной компании. Решили, что детям они будут сильно нравиться, и не прогадали. Теперь их хочет каждый ребенок, а вместе с ними и каждая хозяйка. Фремине кивает. Ветер за его спиной нагло вскидывает особенно крупную волну — ее крупные брызги взмывают в воздух, чтобы каскадом обрушится вниз вместе с дождем. Море ревет, воет, бушует — оно темное и мутное. Страшное. Только Фремине все равно не боится и делает один шаг к своему месту на песке, позволяя воде лизнуть его пальцы ног, однако теперь в его руках небольшой теплый контейнер, который он крепко прижимает к груди. — Большое спасибо, Лини. Я был очень голоден, но не знал, что бы мне хотелось съесть. Ты был очень вовремя, — Фремине кивает самому себе, взгляд устремив в мутные воды. — Передай мою благодарность Линетт и Констанции, когда ее увидишь в следующий раз. — Линетт передам. А вот Констанции ты передашь свою благодарность сам. Она настаивала, чтобы ты приехал, — кричит Лини, потому что внезапно шторм становится сильнее, агрессивнее, и даже сам Фремине понимает, что природа не хочет больше никого видеть. Он умело подхватывает свою обувь одной рукой, когда выходит из воды, и тут же встает рядом с Лини, чтобы помочь ему, если что-то пойдет не так. Действительно, выше на один сантиметр. — Я… Я постараюсь, правда. Но не обещаю — уносит штормовой ветер в необъятные глубины моря. — Пойдем. Не думаю, что месье Аделар будет доволен, если ты заболеешь, — мягко говорит Лини, подхватывая Фремине под локоть. Дождь усиливается. Разъяренные капли бьются о плечи и макушки — Фремине поддерживает старшего брата, когда тот чуть ли не падает из-за незаметного корня около деревянной тропы. Тут же обнаруживается и Линетт, которая явно не стояла на месте и где-то смогла найти зонтик. Возможно, что она смогла выпросить его у сурового охранника в корпусе — иногда, когда студенты забывают какие-то вещи, их выдает сам институт под небольшой залог, — и Лини этому несказанно рад. Им еще надо добраться обратно в основной корпус, а стихия внезапно решает отыграться на людях снаружи за все хорошее. Лишь Фремине все еще выглядит так, как будто бы над ним не издевается порывистый ветер и холодный дождь. — Может, вы останетесь в нашем корпусе ненадолго? Переждете пик бури, — взволнованно интересуется Фремине, стоя под одним зонтом вместе со своим братом и сестрой. Зонтик черный, крупный, позволяет вместить под себя трех людей, но даже он не способен противостоять разбушевавшейся погоде. — Боюсь, что не получится, — теперь говорит уже Линетт и смотрит своими бездонными глазами на младшего брата. Тот уже привык к такому взгляду, поэтому даже не вздрагивает. — Не известно, сколько нам придется ждать. Пара начнется через двадцать минут. — Линетт права, — кивок и нежная улыбка. — Но мы с удовольствием придем к тебе завтра во время обеденного перерыва. Ты обещал нам показать вещи, о которых ты говорил! — Я тогда принесу их завтра, — в светлых глазах Фремине наконец-то появляется блеск интереса. Он действительно любит рассказывать о своих подводных находках, будь то разноцветные раковины или что-то с затонувших кораблей, принесенное к берегу течениями. Так однажды он принес золотую цепочку с бриллиантом, поросшую склизкими водорослями, которую впоследствии вернули владельцу — тот потерял ее вместе с женой, что утонула в водах великого моря во время страшной катастрофы. — Все произошло из-за технических неполадок, — так ему сказали, когда он обивал все пороги, лишь бы засудить тех, кто проверял катер перед отбытием. Мужчина держал в больших шершавых ладонях эту крошечную цепочку с тонким плетением и маленьким драгоценным камнем и плакал так, как никогда раньше. С тех пор Лини, Линетт и Фремине начали поиски владельцев потерянных предметов, если получалось находить какие-то украшения или даже безделушки в воде. На прощание Линетт оставляет легкий поцелуй в лоб, заботливый и мягкий, тогда как Лини приобнимает тонкий стан своего младшего брата. Они провожают Фремине до входа в корпус, не позволяя сильному дождю залить его и оставить свои мокрые следы на одежде. И только после этого направляются в сторону своего корпуса по все той же жутко скрипящей деревянной тропе, пока сильный ветер всеми силами пытается вырвать из их рук зонт — его приходится держать вместе, правильно направляя, чтобы ветер не выгнул его в обратную сторону. На входе в основной корпус их встречает Фурина: она несколько раз недоуменно моргает на внешний вид близнецов, а после идет просить полотенца в спортивном зале, потому что в раздевалках всегда есть запас на всякий случай. Лини промок почти полностью. Линетт везет больше — ей замочило только ноги, потому что ее старший брат как всегда пытался выделиться всеми возможными силами и защитить ее ото всех напастей. — Ты же знаешь, что тебе не надо со мной так носиться. — Ничего не могу с собой поделать, — только и пожимает плечами Лини, когда сверху на его голову опускается махровое полотенце и закрывает взор, а где-то сбоку слышится недовольный вздох. Была ли это Линетт или Фурина (или они обе) Лини так никогда и не узнает.

***

Когда рядом с главными воротами останавливается незнакомый черный Aston Martin с затонированными окнами и общей атмосферой богатства и роскоши, это никогда не сулит ничего хорошего. Лини тут же закрывает собой Линетт, чувствуя, как ее пальцы цепляются за пышные рукава блузки, зато вот Фурина внезапно расцветает как радужная роза посреди глубоких снегов. Она тут же машет рукой, чуть ли не подпрыгивая на одном месте. — Papa! — только и восклицает она, смеясь. — Это приехал papa! Я не думала, что он захочет меня забрать сегодня. На явно читаемый вопрос во взгляде Лини, Фурина тут же фыркает и продолжает: — Меня обычно забирает Клоринда, его личная телохранительница, — она хлопает в ладоши, но радость ее не длится долго, потому что следом приходит осознание. У ее отца практически не бывает свободного времени, чтобы забрать свою дочь из университета, каждый его день расписан настолько сильно, что иной раз он приезжает ближе к двенадцати, а уезжает в шесть, когда Фурина еще спит, носом уткнувшись в многочисленные подушки. — Что-то случилось. Из автомобиля Невиллет выходит один — на нем идеально отглаженная рубашка и не менее идеально сидящий темно-синий костюм. Из общей ауры идеальности выбивается лишь одна расстегнутая пуговица на воротнике, позволяя изящно обнажить бледную шею и адамово яблоко. Волосы распущены, но низко завязанная темная лента поддерживает пряди все вместе. На вечере Лини даже и не заметил, что волосы у Невиллета падают ниже поясницы, а теперь эта мысль, возможно, не даст ему спать. Следующее, что замечает Лини, это отсутствие Фурины рядом — она быстро преодолевает оставшееся расстояние между ними, чтобы врезаться в отца со всей силы, но Невиллету, кажется, надо больше, чтобы потерять равновесие. Он подхватывает свою дочь на руки и с улыбкой прокручивает ее пару раз вокруг себя под звонкий заливистый смех. Возможно, будь Лини в других обстоятельствах, сиротой без семьи и сестры, его бы утопила живая цепкая зависть, но нет, не в этой жизни. — Papa! Qu’est-ce qui t’est arrivé? — взволнованно спрашивает Фурина, когда ее опускают на землю, и Невиллет тут же меняется в лице. В его глазах оседает удушающая серьезность, она напрягает даже Лини. Он прекрасно понимает чистый фонтейновский, с переливами гласных и со съеденными звуками, и не менее прекрасно на нем говорит, поэтому слова Фурины не проходят мимо него белым шумом. Для Линетт тоже. Что интересно, сейчас родному языку Невиллет предпочитает общий. — Фурина, я хотел бы попросить тебя воздержаться от вечерних прогулок. По крайней мере сейчас, — говорит Невиллет, а Лини напрягается всем телом после услышанного. «Воздержаться от вечерних прогулок?» — Почему, papa? Это что-то очень серьезное? — расстроенно выдыхает Фурина и Невиллет хмурится, что-то проворачивая в своей голове. Лини знает, как это выглядит. Он сам выглядит точно так же. — Мы пока не знаем точно, но я бы не хотел, чтобы ты тоже пропала. Ситуация в регионе неспокойная. Мы находимся на грани введения комендантского часа, — крупная ладонь Невиллета гладит гладкие светло-голубые волосы, пока его дочь утыкается носом в ткань его пиджака. И только сейчас он поднимает взгляд, чтобы наткнуться на знакомые фиолетовые глаза. — Добрый вечер, господин Лини. Теперь расстояние становится невежливым. До — можно было сохранять дистанцию, сейчас — нет, и потому приходится сделать несколько шагов вперед, крепко держа Линетт за руку. Лини надевает лучшую из своих улыбок — от нее игриво щурятся глаза, а блик на радужке завораживает. — Добрый вечер, месье Невиллет. Не думал, что наша следующая встреча случится так скоро. Фурина бубнит в пиджак что-то по поводу «острого языка и сладких речей», но никто не обращает на ее слова внимания. Приходится действовать не так рьяно — лишние подозрения со стороны Фурины могут спровоцировать провал, чего совершенно не хочется, так что Лини остается только кружить около, поджидая нужных моментов. — Ваша радужная роза скрасила мой вечер. Я хотел бы поблагодарить вас за нее, — Невиллет слегка склоняет голову, и Лини впитывает это движение как губка, которая впитывает воду. Это льстит. — О, месье, я же обещал, что еще смогу вас удивить. — И вы продолжаете удивлять. Госпожа Арлекино упоминала, что у вас есть сестра Линетт, но я никогда бы не подумал о том, как сильно вы похожи друг на друга, — небольшая пауза и взгляд глаза в глаза — у Лини странно перехватывает дыхание, но он прячет заминку под очередной улыбкой. — Берегите свою сестру, господин Лини. — Обязательно, месье Невиллет. Линетт — свет моей жизни, я не могу представить себе существование без нее, — теперь очередь небольшого поклона отходит Лини. Прояви уважение и красиво распахни глаза в нужный момент, чтобы уколоть в сердце. Идеальное преступление. — А вы берегите свою дочь. Иначе мне будет крайне скучно, когда на парах Линетт не будет рядом. — Papa! — резко отрывается от его пиджака Фурина и недовольством жжет своего отца взглядом, вызывая у Лини смешок, а у Линетт обреченное «ну началось». — Не слушай его сладкие речи! Сам не заметишь, как привяжешься к этому отвратительному, мерзкому, жутком, харизматичному идиоту! И я не хочу за него замуж! Только вот Невиллет смеется вместе с Лини. — И вообще, papa, поехали домой! Не стоит тратить время на вот этого вот! Тому, с какой скоростью Фурина скрывается в салоне автомобиля, можно только удивиться. Момент — и Фурины уже нет, спряталась среди кожаных сидений и запаха дерева и морской соли. Ее отцу ничего не остается, кроме как последовать за своей взбалмошной дочерью, оставляя близнецов на дороге, потому что их ждет своя машина и путь в совершенно другую сторону. На прощание Невиллет дарит Лини еще один взгляд, чтобы тот превратил его в тень улыбки на темно-розовых губах и легкую сетку морщинок около стрелки ресниц. — Это именно та причина, из-за которой ты не смог вчера выйти на связь? — задает вопрос Линетт, а в качестве ответа получает легкий кивок головой. Ей это не нравится — такие игры всегда ведут к чему-то опасному и рискованному, а Линетт все еще слишком хорошо знает своего брата, чтобы бояться. Они одинаковые. Если они вбили себе что-то в голову, то они не отступятся, только у Линетт — это всего лишь булочки или миссии, а у Лини… Чужое сердце. Хуже, если будет еще и душа. Еще хуже, если душа будет не Невиллета, а самого Лини. — Только не заиграйся, бро, — серьезно бросает она, провожая грустным выдохом темную машину де-Фонтейнов. Лини рядом с ней переводит взгляд с мощеной дороги на свою сестру, и в его красивых глазах Линетт видит не осознание, а азарт, от которого страх за жизнь брата затапливает еще сильнее. Будь ее воля, она бы уже давно утащила его куда подальше, оборвала бы любые связи с институтом, Фуриной и ее отцом, но Лини — другой, он не позволит этого сделать. — Я знаю, что делаю, Линетт. И это не успокаивает.

***

— О архонты… Светлые волосы. Пустые голубые глаза. Обнаженная грудь и мраморно бледные мягкие бедра. Девушка лежит среди золотисто-желтоватых обломков механизмов и роботов, замершая в моменте и ледяная. Под ней — иронично красный кусок ткани, конец которой прикрывает промежность и нижнюю часть живота. На девушке нет ни единого следа, ни капли крови, но ее грудь не вздымается от дыхания, а в стеклянных глазах — застывшее отражение животного ужаса. Вокруг стоит тишина. Мадам Этель с серебряными висками и всегда понимающим взглядом, помощница и жена механика, который занимается реставрацией старинных механизмов и является хозяином этой своеобразной свалки, медленно оседает на выложенную камнем площадку. Где-то недалеко звучит крик ее мужа, он зовет свою любимую жену, а в ответ получает ничего. Тогда он приходит к своей жене, кладет свою тяжелую руку на ее округлое плечо и спрашивает, что же такого случилось, раз она не отвечает ему. И только потом он замечает. Он тонет в таком же ужасе, что и его пожилая жена, тут же разворачивается и бежит в сторону дома, стоящего немного в отдалении от своеобразного склада под открытым небом, — лишь бы срочно позвонить в полицию и стереть из головы образ обнаженной девушки, мертвой и одинокой, лежащей на насыщенно алой ткани. В Кур-де-Фонтейне громко бьют главные часы. Раз. Два. Три. Семь. В Кур-де-Фонтейне просыпаются люди, чтобы начать собираться на работу. Новый день начинается.