На границе ночи и рассвета

      Если бы его спросили о том, где он сейчас находится, Иккинг и сам бы не ответил. Очередной маленький островок с горсткой растительности и огромными каменными утёсами. Здесь даже драконы не жили. Отличался от десятка других таких же, как он, разве что, высотой. Вытянувшись от моря до верхушки утёса, Вопль Смерти, пожалуй, даже почти достал бы до того каменного края, где сейчас сидел юный вождь, бесцельно всматриваясь в затухающий закат.       Огонь за его спиной только разгорался, изредка поддерживаемый мини-залпами устроившегося рядом Беззубика. Они только недавно развели этот костёр, ведь пока было светло, не было и нужды.       Опускающееся солнце окрашивало на удивление тихие воды горизонта в кроваво-красный цвет. «Прямо как тогда», промелькнуло в голове застывшего на обрыве юноши. Тот, кажется, и не замечал течения времени вокруг себя. Настолько глубоко погряз парень в свои мысли, чувства и воспоминания. Сколько времени уже прошло? Он не знал. Не считал. Не хотел считать.       Беззубик с тихим гулким урчанием посмотрел на своего всадника, но, не увидев ни намёка на какую-либо активность, запустил очередную искру в костёр и уронил голову на лапы, устраиваясь поудобнее. Они здесь ещё надолго, так что можно воспользоваться моментом и подремать.       Дракон тяжело вздохнул. Он не был человеком, чтобы понимать всю глубину подобных моментов, но драконье сердце отзывалось резью, когда Беззубик смотрел на Иккинга. Он единственный знал их местоположение и как потом вернуться отсюда домой. В этом Хэддок полностью доверял своему крылатому брату. И тот ни разу не подвёл, улетая каждый раз на такие острова, где ближайшие сутки никто из драконьих всадников не мог их обнаружить.       Стремительно темнело. Обещающая быть полностью беззвёздной ночь, судя по наплывающим облакам, спешила отобрать последние крохи света и тепла, оставив только холод и тьму. Лидер драконьих наездников одновременно и любил, и всей душой ненавидел эти последние мгновения заката, когда день сменяется ночью. Когда-то, кажется, года три назад, забирая последние лучи солнца, тьма так же жестоко и безжалостно отняла у него надежду. И следом – чужую жизнь. Ту, которая, исчезнув, утянула с собой в Хельхейм часть сердца Иккинга, навсегда оставив его без куска души.       Почему именно в Хельхейм? Потому что Он сказал, что в Вальхалле ему места нет, не после того, что он успел натворить. Размазывая в тот момент по лицу слёзы и кровь, Иккинг в крике опровергал эти слова.       Но Он был непреклонен.       Грубая рука, что секунду назад зажимала сквозную рану на животе, медленно опустилась на мокрую и почти такую же грязную от крови, но меньше, и слёз щеку, ласково погладив и неловко вытерев сорвавшуюся вниз слезу. Бесполезное было занятие, поскольку солёные капли продолжали безостановочно литься из потемневших изумрудных глаз.       — Мой дорогой Иккинг… Ну, что же ты… — Голос хрипит, прерывается через слово, но мужчина продолжает говорить: — Не пристало Вождю показывать свою… кха… слабость… при всех…       — Не говори, прошу тебя, не говори! Побереги силы… Сейчас мы тебя отвезём… — Парень пытается закрыть отвратительно огромную рану оторванным лоскутом какой-то ткани, но всё вбестолку: спустя секунду она пропитывается кровью так же сильно, как и вся одежда бывшего охотника на драконов. — Плевака отвезёт тебя на Ворчуне. Готти тебя подлатает, мы… мы обязательно что-нибудь…       — Иккинг.       Тихо, но с нажимом произнеся лишь одно имя, раненый мужчина прервал поток бормотания. Вновь проведя рукой по чужой щеке, он медленно моргнул:       — Мой дорогой Иккинг, посмотри на меня. Ну же, — Вигго попытался улыбнуться, но в этот момент его лицо исказила гримаса боли, и он сжал зубы, зажмурившись. Почувствовав, как рядом к нему в панике дернулись, он через силу раскрыл глаза, ловя полный отчаяния взгляд напротив.       — Мне… Мне не помочь. И ты это знаешь. Улетай, пока это… еще воз-зможно.       Ситуация действительно была отчаянной. Обе стороны, и союзная и враждебная, понесли огромные потери, помимо этого остров буквально разрывался на части: вулкан, спящий веками, проснулся в самый разгар битвы, начав чуть ли не минутный отсчёт. Земля дрожала под ногами, воздух был раскалён до предела, каждый вдох давался титаническими усилиями. На волосах каждого присутствующего был приличный слой из земли, крови и пепла. Каменные глыбы, покрывающие здешние земли, раскалывались и образовывали глубочайшие расколы, в которые тут же устремлялась раскалённая лава. Она же подступала почти со всех сторон, сжигая по пути тела тех, кто оставил в бою свои жизни, включая храброго Скрилла, первый и последний раз отдав долг своему всаднику, защищая его до последнего вздоха. Те, кто остался в живых, спешно покидали самоуничтожающийся остров, и лишь несколько драконьих наездников продолжали не подпускать лаву к двум мужчинам, вкладывая в это все силы, что у них остались. Но и они были на исходе.       — Я не оставлю тебя… — Всхлипнул Иккинг, исступлённо прижимаясь к начинающей дрожать чужой, но такой родной руке, накрыв её своей. Второй рукой юноша продолжал держать кровавую ткань на ране Гримборна.       — Мой дорогой… — Вигго понизил голос, заглядывая Хэддоку не в глаза, нет: в самое сердце. — Сейчас я жалею лишь об одном: что мы не встретились раньше… Гораздо р-раньше…       — Замолчи… — еще один всхлип.       — Я буду с тобой всегда, мой дорогой… Моя любовь… Спасибо з-за то, что…показал мне…свет…       — Нет!! Пожалуйста… Вигго… Полетели… — Иккинг с силой сжимал тряпку на ненавистной ране, заходясь в рыданиях. — Я люблю тебя… Пожалуйста…       Из последних сил Вигго подтянул рыдающего парня к себе за шею. Едва коснувшись губ напротив, мужчина прижался к мокрой щеке своей, и что-то зашептал на ухо. Затем произошло сразу несколько вещей: раздался сдвоенный рёв, Беззубика, схватившего своего всадника, и самого Иккинга, которого, мгновение назад, собрав крохи сил, Гримборн толкнул прочь от себя, прямо в лапы дракону, что только и ждал сигнала от мужчины, находясь неподалёку. Остававшиеся прикрывать Сморкала, Астрид и Рыбьеног тут же взлетели со своими драконами, покидая то, что осталось от острова.       Уже издалека всматриваясь в облако огня, оставшееся от взрыва, Иккинг не слышал ничего: ни воя Ночной Фурии, ни свиста ветра в ушах, ни собственного надломленного крика. Он слышал только, как разбивается внутри что-то, заставляющее его жить, и не заметил, как тьма поглотила его разум, и он отключился.       …Иккинг растерянно моргнул, прогоняя наваждение и разрывающие душу воспоминания. На автомате вытер мокрое от слёз лицо. Сколько уже прошло с тех пор, а при каждом таком «скачке» в прошлое его реакция была такой же. Из-за спины слышалось потрескивание костра и сопение дракона. Солнце скрылось за линией горизонта давно; начинало холодать от поднявшегося ветра. Мир вокруг погрузился во тьму, и единственное, что пробивалось сквозь мрак – был огонь позади.       Парень приобнял себя за плечи, пытаясь слегка согреться, и всё же решил пересесть поближе к танцующему языками пламени огню. Заслышав движение, Беззубик заинтересованно дёрнул ушами и открыл глаза. Однако, не увидев на лице своего человека-брата живого интереса к происходящему, еле слышно вздохнул и снова задремал, отвернувшись. Ничего, он всё понимает.       Продолжая обнимать себя и машинально поглаживая плечи, шатен всматривался в огонь, а в его голову робко постучались и медленно заглянули другие воспоминания. Тоже болезненные, но, всё же, не такие убивающие и немного согревающие.       Когда-то Иккинга обнимали не его собственные руки, не очень обмускуленные и совсем не викингские, а сильные, крепкие и надёжные. А, главное, любимые. Эти же самые руки в тяжёлые времена обнимали со спины, в поддержке сжимали плечо. А в холодные ночи на Драконьем Крае дарили особенное тепло, передавая жар через пылкие объятия, прижимая к себе и вжимая в постель до скрипа деревянной кровати.       Сухие обветренные губы, постоянно изгибающиеся в усмешке, казалось, были острыми и жесткими, но вовсе такими не являлись. И, о, Тор, сколько огня они дарили, осыпая спину, грудь, ключицы и всё, куда дотянутся, пламенными поцелуями. Даже самые ледяные ночи в такие моменты казались жерлом вулкана. Иккинг каждый раз чувствовал себя плавящимся от драконьего огня тонким металлом.       Сейчас Хэддок уже и не вспомнит, когда именно это всё началось. Когда вражеские переговоры превратились в откровенный флирт? Когда лицо врага стало таким привлекательным и, главное, так близко каждый раз? Сколько времени парню тогда потребовалось, чтобы осознать всё? Ох как Вигго тогда смеялся, не со зла, конечно, когда у Иккинга случилась мини-истерика по поводу «неправильности» данной ситуации. Мужчине тогда долго пришлось прижимать к себе брыкающегося парня, безуспешно взывающего к своему дракону. Тот, в свою очередь, уже понял, что от охотника на драконов не стоит ждать подлости и зла, и спокойненько продолжал донимать играми отдыхающего неподалеку громового Скрилла.       Много времени потом понадобилось на то, чтобы унять нереальное смущение при любом близком контакте. Иккинг краснел как загоревшееся Ужасное Чудовище даже при появлении на его талии сильной руке, что уж говорить о поцелуях, пусть и в щеку. Вигго шутил, что еще немного и драконий наездник сам станет драконом с алой чешуёй, если продолжит так смущаться. Юноша завозмущался, но когда Гримборн лукаво продолжил, сказав, что такого дракона он бы точно не упустил и оставил себе, снова вспыхнул и под обворожительно низкий смех убежал в лес, как десятилетняя девочка. Скрилл, надо сказать, шутки тогда не понял, и ревниво скинул своего всадника в воду. Словом, Иккингу действительно сложно было привыкнуть.       Однако когда он, всё же, свыкся и смог отпустить себя… Ох. Сами Боги бы стыдливо отвернулись и закрыли уши, будь они рядом с хижиной лидера всадников в те ночи. Разумеется, юноша никогда никому в этом не признался бы даже перед смертельной угрозой, но он пожалел, что так долго ломался. Оно определенно того стоило. Несмотря на боли в пояснице на утро и несколько измененную походку первые дни.       Уголки губ невольно дёрнулись вверх, а щеки на мгновение вспыхнули. Сколько бы Иккинг сейчас отдал, чтобы прожить еще хотя бы одну такую ночь. А лучше – всё от начала и до конца. Даже те скандалы с Астрид, когда та обо всём догадалась.       Это был, конечно, очень тяжёлый разговор. Девушка чуть вторую ногу ему не оторвала. Кажется, он даже в какой-то момент так же повысил голос, как и она. Однако, в конце концов, все решилось довольно гладко. Конечно, Астрид тяжело было всё это принять, ведь бывшему охотнику на драконов она всё еще не доверяла, даже с таким… положением дел. Но клятвенно пообещала хранить тайну и постараться не разводить скандалы. Чуть позже (ладно, не чуть) девушка даже начала подтрунивать над ними обоими, но аккуратно, чтобы никто ничего не понял. И даже нашла общий язык с Вигго в некоторых моментах. Одна из последних, кстати. Другие всадники Края уже давно не видели в Вигго врага.       Тишину ночи разрезал тяжелый вздох. Драконий наездник повернулся спиной к костру, сложив руки на согнутые колени и уложив сверху подбородок. Взгляд некогда горящих огнём зелёных глаз устремился в чёрное, полностью затянутое облаками, небо.       — Вигго… Как же я скучаю…       Даже шелест листвы в лёгкий бриз был и того громче, чем этот шёпот. Однако отчаяние, боль и горечь в этих словах звучали громче громового раската.       Иккинг плохо помнил те дни после одной из своих самых огромных потерь. Ни ребята, ни Беззубик его не трогали, хотя сначала пытались. Но, кажется, он всех гнал прочь. Парень прошёл все стадии горя, но тяжелее всех далось принятие. Как только потрёпанный в бою Беззубик восстановился, Хэддок тут же поднялся в небо и прочесал всю местность, где был тот злосчастный остров, раз десять, наверное. Около недели он летал туда, тратя почти весь день, и возвращаясь домой ни с чем. Увы, результат каждый раз был одним и тем же: от острова не осталось ни следа. Ни камня, ни плавающих на поверхности деревьев. Абсолютно ничего. Даже под водой, насколько глубоко мог нырнуть Беззубик, не было ни намека на прежнее существование здесь каких-либо земель. Всё ушло в глубины океана: камни, деревья, корабли врагов, тела поверженных людей и драконов, а так же храбро бившегося за своего всадника Скрилла и…самого всадника.       Около двух месяцев ушло у молодого вождя, чтобы начать появляться на глазах других людей. И внешний вид его, судя по всему, оставлял желать лучшего. Это можно было понять по взглядам моментально замолкающих друзей и шарахающимся врассыпную при его появлении стаек Жутких Жутей.       Спустя еще какое-то количество времени шатен всё же смог взять себя в руки и начать заниматься делами племени, с головой в них погружаясь. Но это была всего лишь видимость для других, убеждение всех, что он в порядке. И лишь Беззубик был молчаливым свидетелем его почти беззвучных рыданий бессонными ночами.       Однажды, утром очередного дня, Плевака рискнул предложить Иккингу брак. С Астрид. Кузню тушили до полудня. И это был всплеск эмоций не самого шатена, а как раз-таки Астрид, случайно услыхавшей этот разговор. В свою очередь, наездник Ночной Фурии не выразил ни единой эмоции, лишь тихо вымолвил «Я подумаю» и исчез в Тронном Зале на весь оставшийся день, занимаясь разработкой противовражеских укреплений Олуха. К слову, Драконий Край было принято решение навсегда оставить. По разным соображениям.       Прошло чуть больше года, прежде чем Иккинг все-таки смог немного оправиться и полностью заняться необходимыми делами, уже реже делая именно «видимость» занятости. Постепенно, но жизнь шла своим чередом, и практически ничего не напоминало о той страшной битве на безымянном клоке земли. Хэддок стал более оживлённым: интересовался у всех как дела, не нужно ли чего, устраивал с Астрид и Сморкалой гонки вокруг Олуха, пугал рыбу, загоняя её в сети рыбаков, обсуждал с Рыбьеногом новые виды драконов и возможное их применение в быту, если те были приручаемы. Словом, продолжал жить так же, как раньше.       Почти.       Лишь несколько человек, что общались с Иккингом ближе остальных, могли понять, что отныне ничего для него не будет «как прежде». И только они замечали, что глаза парня теперь не были сверкающими на солнце изумрудами. Они напоминали скорее тёмную скошенную траву, залитую дождями и затоптанную кабанами. Не было в них больше того света, что сиял изнутри. Внутренний огонь этого человека навсегда погас тогда, оставив, как напоминание, только тлеющие угли. И маловероятно, что когда-нибудь он вспыхнет вновь.       Рыбьеног сравнивал своего друга с Ночными Фуриями. О них было крайне мало известно, но был один точный факт: эти драконы выбирали себе пару на всю жизнь, и, потеряв её, так и умирали в одиночестве, больше никого не полюбив. Разумеется, люди отличались от драконов во многом, в том числе и в выборе пары, но что-то подсказывало Рыбьеногу, что как раз-таки Иккинг был ближе именно к драконам больше, чем к людям.       Шатен вздрогнул от резкого звука за спиной и обернулся: Беззубик «подбросил» очередную искру в почти догоревший костёр, возвращая того к жизни. Жаль, что он не мог сделать точно так же со своим всадником…       Парень тихо вздохнул, вновь отворачиваясь от огня к морю. Там, далеко-далеко за горизонтом, где-то за гранью воды, начинало медленно светать. Иккинг снова вздохнул. Так происходило каждый раз: он улетал раз в месяц в неизвестном ему самому направлении и всю ночь предавался воспоминаниям. Кто-то назовёт это самоуничтожением. Кто-то – сумасшествием. Но парню было плевать. Ему это было необходимо. Когда он пытался полностью погрузиться в работу и заботу о племени, то чуть не наворотил дел в задумчивости. И поэтому им было принято подобное решение. Отчасти, оно и являлось самоуничтожением, или самобичеванием: Хэддок не переставал винить себя в смерти любимого человека. Если бы он был более внимателен, смотрел по сторонам, то не подставил бы спину врагу. И, возможно, сейчас Вигго был бы жив, не кинувшись защищать своего идиота, за которого, в итоге, отдал жизнь. Не колеблясь ни секунды.       Почувствовав лёгкий холод на своих плечах, Иккинг болезненно улыбнулся. Кажется, он действительно сходил с ума. Ведь последние несколько месяцев, последние несколько ночей, проведенные подобным образом, юноша видел Его. Того, кто заставлял юное сердце биться чаще, и кто его же разбил на мельчайшие осколки своей смертью.       — Вигго…       Лёгкий холод, словно призрачные сильные руки, обнимал со спины, в ответ на исступлённый шёпот.       — Я скучаю…Боги, как же я по тебе скучаю…       Иногда ему казалось, что он окончательно спятил, раз слышит в ответ едва-едва различимое в потоке ветра «Я тоже, мой дорогой…».       Сотканные из ветра и воздуха призрачные пальцы невесомо прошлись по вновь намокшим щекам Иккинга, и он судорожно дернулся, в попытке подставиться под призрачную ласку. Но, как и ожидалось, не ощутил ничего, кроме холодного воздуха, без единого намёка на осязаемое…

***

      Через какое-то время, взлетая с острова на Беззубике навстречу ярким рассветным лучам, Иккинг слегка улыбался, щурясь и позволяя встречному ветру высушивать его мокрое от слёз лицо.       Подобные «встречи» были абсолютно непредсказуемыми: порой парень ощущал только чуть более тёплый или наоборот, более холодный, ветер; иногда – будто бы слышал тихий, очень тихий шёпот; редко, но всё же бывало и так, что не происходило совершенно ничего. Однако каждый раз, когда чужое присутствие хоть как-то ощущалось, перед самым восходом солнца, на границе ночи и утра, Иккинг слышал. Слышал те самые слова, последнее, что успел сказать ему на острове его любимый.       «Даже в самых тёмных глубинах Хельхейма я не перестану любить тебя, мой Иккинг, мой свет. В следующей жизни я обязательно найду тебя, и мы снова будем вместе…»       — Ну что, братец, — Хэддок сделал глубокий вдох и потрепал радостно уркнувшего дракона по шее, — летим домой.       Иккинг поклялся самому себе (и Вигго тоже), что достойно продержится эту жизнь, чтобы в следующей он смог достойно посмотреть в любимые глаза, и никогда больше не допускать промахов.