Внизу

Долина расстилалась догорающим в красном закате, едва различимым шершавым ковром. Не согретый садящимся за далёким горизонтом солнцем воздух своими грозными порывами словно пытался вырвать траву, что истошно трепалась из-за его нескончаемой силы. Там, куда последние ласковые лучи уже не доходили, стали выбираться из своих дневных укрытий монстры, трещащие костями, вопящие до разрыва голосовых связок и готовые в любой момент бездумно напасть на проходящих рядом людей. Всё это напоминало до боли знакомую картину, что навсегда засела в сознании как так называемый «Дом». В «Доме» было много обрывчатых оврагов, котловин, заполненных вязкой, неостывающей лавой, красных скал, с которых можно было оглядеть чуть ли не все окрестности сразу. В каждом камешке, в каждом потоке раскалённой породы, в каждом потрескивании горящих на потолке кристаллов была заключена пламенная сила. Сила того, кто создал этот мир и зачем-то заселил его: сила Отца. И энергия эта была настолько разрушительна, что всё, сотканное из её начала, тем или иным способом разрушало само себя: обглоданные и гниющие тела визжащих свинозомби, бесцельный непрекращающийся полёт стонущих от бесконечной боли гастов, шипящие под ногами искажённые души, заточённые в песок. Люциус хорошо помнил своё рождение в этом мире. Отец создал его из малой частицы себя, сделал идеальным внешне, заложил в голову примитивное сознание и наделил всемогуществом ради того, чтобы заменить умершего в ходе войны Ивлиса. Люциус никогда не был ребёнком физически, не умел расти и не мог болеть, а всякие раны никогда и ни при каких условиях не ложились на его гладкую кожу из-за мощного магического щита. Более того, с самого своего появления он уже знал, для чего был создан и что ему предстоит делать со своим бессмертием. Отец не давал ему выбора, не воспитывал кнутом и пряником, не видел в нём постепенно развивающуюся личность — для него Люциус был лишь функциональной единицей, что может работать исправно, а может и выйти из строя, после чего последует замена. Но даже так полубог всё ещё был словно дитя: капризный, упрямый, жаждущий внимания, веселья и, самое главное, любви. Глядя с верхушки горы на кажущиеся маленькими деревья, собравшиеся в багровые кучки далеко-далеко от алого взгляда, Люциус представлял себе своё былое правление. Видел, как стоял так же на обрыве красного камня, разглядывая, как метались снизу слабые и жалкие создания, что находились полностью в его власти и безоговорочно подчинялись силе Отца. Люциус мог бесконечно наблюдать за тем, как смешно они убивали друг друга, как разрывали на части свои собственные тела или с ужасом и страхом бросались в мольбы о пощаде, стоило ему только послать часть своей энергии в виде ужасающе горячего пламени вниз. Ему было приятно, когда кто-то выкрикивал его имя: неважно, с каким чувством — главное, что его знали и не переставали вспоминать. Что он не был одинок среди всех этих мелких сошек и мог удостоить их почести сгинуть от его руки. Но за короткий промежуток времени даже это безграничное господство над всем живым перестало приносить радость. Люциус продолжал смеяться и улыбаться, продолжал играть в Бога, продолжал ждать очередные крики и слёзы. Но что-то было не так. Чего-то не хватало. И тогда появился Воланд. Простой смертный, с которым Люциус поделился силой ради шутки и поставил на скалу, на которой всегда стоял один-одинёшенек, рядом с собой. Первый друг. Люциус не знал и не понимал, что такое дружба, но в глубине своей души чувствовал некую привязанность к этому демону, которая не давала выбросить его как прочие игрушки. С Воландом было хорошо и легко: они довольствовались своими приключениями, выдумывали вместе убийственные планы, хохотали над тем, что называли «слабостью тупоголовых смертных». И всё было до наивности просто: никаких вопросов о том, что чувствуют и чего хотят те, кто стоят внизу, и никаких представлений об их низменной боли и горе. А потом всё изменилось. Отец столкнул Люциуса с горы, лишив его всего: сил, бессмертия и смысла жить — ничего, кроме собственной божественной сущности, для Люциуса не было важно, потому вместе с её потерей в голове возникли противоречия. «Кем мне быть?» Чувствуя, как мягкие светлые волосы приятно щекочут лицо, Люциус представлял, как при помощи своей вытянутой руки движет полчищем примкнувших к нему опаснейших существ, собравшихся у горы под его предводительством, дабы свергнуть всех Богов. Представлял, как падёт от его победоносного удара огромное тело Отца, что казался когда-то недосягаемым и посмел некогда разбить одно из своих лучших творений. Представлял, как вся Мультивселенная склонится перед одним только Люциусом! Единственным и неповторимым! Тем, кто заслужил все почести мира! Тем, кому должен присягать каждый без исключения! Несмотря на то, что Люциус упал с горы и потерялся в мире смертных, он стремился к тому, чтобы вновь взобраться на пьедестал, вновь стать объектом всеобщего внимания. Вот только тот, кто должен был ему подчиниться, постоянно шёл против, из-за чего пришлось надолго задержаться у самого основания. Ради достижения своей цели Люциус спустился настолько низко, насколько это возможно: извинялся перед человечишками, пытался их «уговорить» на сотрудничество, помогал с какими-то бредовыми исследованиями и спасением бесполезного деревца, поселился в постоянно сыром и пыльном заброшенном замке, где единственным развлечением были тупые книжонки, ещё и шумная змея к нему пробралась, а теперь ему ещё и ухаживать за ней надо! Здесь, внизу, была совершенно другая жизнь: другой воздух, другие понятия, другие чувства. Здесь всё было другим. Новым, неизведанным, необъяснимо тёплым даже без лавы и жестокого пламени. Чтобы повеселиться, не надо было убивать. Чтобы улыбнуться, не надо было видеть дрожь от нескрываемого страха. Чтобы ощутить себя значимым, не надо было разрушать всё вокруг. Иногда Люциус, стоя на скале и глядя далеко-далеко вниз, задумывается, а что было бы, если бы тот смертный согласился пойти против Богов и перетерпел бы все его выходки? Что, если бы не отказал и тем самым лишил бы промежуточной цели заставить его помочь? Где бы сейчас был Люциус? Точно не в замке рядом с весело шипящей змеёй, оплетающей его шею, не среди магов-профанов, которые постоянной бормочут себе под нос какие-то людские глупости, точно не в обширной библиотеке, где он от скуки открыл для себя новые слова и ощущения. Точно не рядом с теми, кому он был нужен. С теми, кем дорожил и кого не хотел терять. Люциус тяжело вздохнул и обернулся, прощаясь с навевающим воспоминания видом. За спиной стоял и протягивал руку тот самый человек, что подарил возможность научиться быть другим. И Люциус без сомнения стиснул его протянутую ладонь, готовясь спуститься раз и навсегда. Больше он не хочет быть выше всех, ведь, когда он внизу, он уже не одинок.