Осколки прошлого

Город из окна автомобиля

Нехотя включал свои огни

Робко с неба капли моросили (Кап-кап-кап-кап-кап-кап)

Дворники, ворча, возили их по стеклу

И каждый мой день, как одна такая капля (Кап)

Каждый раз я остаться хочу на небе,

Но нет — возвращаюсь обратно

И застываю (Фух), превращаясь в бриллиант…

      Весна 2018.       Москва была нещадно залита дождями, которые шли, не прекращаясь, вот уже неделю. Пчёлкин смотрел в окно своего автомобиля, служившего укрытием от непогоды. Казалось бы, в тепле, вдали от суеты, он должен был расслабиться, но… Не получалось. Близилось пятидесятилетие. Жизнь клонилась к закату. Как и принято в обществе, Витя подводил итоги своей жизни.       Он высунул руку в открытое окно, ловя капли. Они падали на ладонь, холодные и прозрачные, как те годы, что он променял на что-то, чего теперь даже не мог назвать.       Всё отчётливее Витя понимал, что хочет тишины и одиночества. Он устал давать заготовленные ответы журналистам, решать одно и то же, понимая, что он думает совсем иначе. Его работа становилась рутинной, потому что не желали принимать новые инициативы. Витя даже мог описать каждый свой день, его структуру: вот — подъём в 6:00, вот — душ с утра и чистка зубов, завтрак от прислуги, потом — поездка до Министерства, подписание указов, заседания, где предметы обсуждения уже просто в печонках сидели. Хотелось уйти, но почему-то Витя не решался это сделать.

Я менял их бездумно (Бездумно), на коралловые бусы (У-у-у)

На круглые суммы (Пр-р), на жёсткие тусы и женские стоны (Ха-ха-ха-ха)

И всегда было мало, но на всё мне хватало (А-а-а)

А когда я задёргивал шторы (Фью), в окне пролетала (А-а-а) юность…

      Когда же он стал жить неправильно? Нет, не тогда, когда поднялся высоко в политике. Витя только сейчас это понял: искомая точка не там — она произошла в его жизни значительно раньше.       Что он видел за почти пятьдесят лет? Простое детство, мороженое и сладкое только по праздникам. Счастливое, искреннее время. Потом распад Советского Союза и девяностые. Свобода — то, с чем принято (почему-то) ассоциировать то время. Витя юн, ему всего двадцать лет. Он красивый, как из романтических фильмов. За ним бегают девчонки, а он берёт лучших и коротает с ними один, максимум — пару вечеров.       Но всё стало значительно интереснее, когда Бригада Белова достигла успехов в криминале. Витя терял голову от той власти и финансов, которые шли к нему в руки. Он любил, крутясь в кресле, швырять в воздух купюры и сидеть под этим дождём. Космос не зря сказал когда-то: за зелёную бумажку готов горло перегрызть. Как-то так. Возможно, с отступлением от формулировки.       Деньги текли рекой: рейдерские захваты, ночные клубы, подпольные казино, «крышевание» ларьков. Он жил по законам улиц, но с налётом показной роскоши — дорогие костюмы, золотые цепи, «крутые тачки».       На что Витя тратил деньги? Он толком не знал, потому что не вёл учёта бюджета. Он мог оставить в «Метелице» солидную сумму, а потом добавить танцовщицам. Витя любил веселиться, в этом ему не было равных. Тусить всю ночь, после чего с похмельем решать финансовые вопросы группировки — в этом он был идеален. Такой и была его жизнь — днём разборки, убийства, а ночью — клубы, стриптизёрши, непонятные женщины, чьих имён он не вспомнит, элитный коньяк.       Его тусовки — это бесконечные кутежи в «Метелице» или «Dolls», где шампанское лилось рекой, а столы ломились от яств. Девушки, готовые на всё ради пачки купюр. Друзья-братки, с которыми он делил и кровь, и деньги. Но за этим — постоянная гонка: больше власти, больше риска, больше адреналина.

Ворон, они не твои (Нет)

Лапы прочь убери (Фу)

Мы выходим из такси

Ярко светят фонари (У)

Этой ночью мы тусим, опять (Йо)

Со вчера во мне спирт (Спирт)

Продолжаем пить с четырьмя блядьми (Ха-ха-ха-ха)

Вся Москва блестит (А, а), но похожи на стразы их (Дзынь)

Бриллианты, курили пальмы — Мартини Бьянка

Были танцы, первый парень на танцполе и на баре

      Москва, 1996 год. Стрип-клуб «Лазурный» на Тверской.       Дверь в VIP-зал распахнулась с гулким стуком — Витя входил, как входил всегда: широко, медленно, с ленивой ухмылкой криминального барина. За ним, как тени, шли двое «братков» в мешковатых пиджаках, золотых цепях и с тупыми взглядами бойцовых псов.       — Вить, бля, ты где пропадал?! — из-за стола поднялся Костян, бывший спортсмен, а ныне — «решала» по авторазборкам.       — Да дела… — Пчёлкин махнул рукой, будто отмахиваясь от комаров, и плюхнулся в кресло.       Здесь всё было его. Красные бархатные диваны, липкие от пролитого шампанского. Зеркальные потолки, в которых путались отражения полуголых девушек. Запах дорогого табака, дешёвого парфюма и чего-то ещё — порохового, тревожного.       На сцене, под тусклый свет софитов, девушка с татуировкой розы на бедре медленно обвивала шестом свои длинные ноги. Витя щёлкнул пальцами — официант в смокинге (который явно был куплен на «Горбушке») мгновенно подскочил.       — Две бутылки «Кристалла», и чтоб лёд не экономили!       — Сейчас, Виктор Павлович!       Девушка со сцены поймала его взгляд, улыбнулась. Он кивнул, достал пачку «соток», бросил ей под ноги. Она наклонилась, собирая купюры, и задержала взгляд чуть дольше, чем нужно.       — Вить, ну ты даёшь… — заржал Костян.       — А хули? Деньги — они как вода, сегодня есть, завтра нет.       Бутылки принесли, пробки выстрелили в потолок. Девушки подтянулись к столу — кто-то из «номеров», кто-то просто «гостья». Мужчина наливал всем, не глядя.       — Ну, за что пьём? — спросила рыжая с нарощенными ногтями.       — За жизнь, сука! — хрипло гаркнул Пчёла и опрокинул стопку.       А потом началось. Кто-то достал порошок, кто-то — пачку «колес». На столе появились свёртки, лезвия, купюры для «дорожек». Он зажмурился, втягивая первую полосу. Мир на секунду стал резким, как лезвие.       — Охуенно!       Музыка гремела, но он уже не слышал слов. Только бит, только стук собственного сердца. Девушка с татуировкой розы села к нему на колени, обняла за шею.       — Ты сегодня грустный…       — Да хуйня…       Он сунул ей в лифчик пару сотен, даже не глядя. Она засмеялась, но глаза у неё были пустые.       А за окном — Москва. Где-то там, за клубными шторами, шла другая жизнь. Кто-то спешил домой к семье, кто-то ночевал в подъезде. А здесь, в этом уютном аду, время остановилось.       — Вить, может, поедем? У меня на даче движ…       — Потом.       Он снова налил. Снова закурил. Снова закрыл глаза.       Юность ускользала. Но ему было всё равно.       Пока были деньги, кокаин и эти бесконечные ночи — он чувствовал себя живым. А что будет завтра — не имело значения.       Так проходил каждый день, пока не появилась Юля. Пчёлкин верил, что это просто одноразовая история, однако потом Витя стал понимать, что эта девушка засела глубоко внутри. Чувства оказались взаимными, бешеными, страстными.       Но Витя споткнулся и упал, разрушив всё, что выстроили за два года. Юля была в Чечне, Пчёлкин — в клубе. Изменил, а потом обвинил Фролову и её чёртову работу в этом. Долго возвращал, чтобы опять сделать больно и попытаться изнасиловать. Стоял на коленях, умолял простить… Юлиной любви хватило надолго и она приняла его снова — даже родила ему ребёнка.       Всё светлое и хорошее в жизни Пчёлкина неизменно было связано с Юлей. Он отказался от баров, скорее рвался домой с деловых встреч, с радостью смотрел, как растёт его малышка.       Но сказка кончилась слишком быстро. Юля выбрала профессиональный долг, и уже на следующий день после свадьбы вылетела в Грозный — освещать события второй войны. Плен. Голод. Избиения. Изнасилования. А затем — жестокое убийство, в котором оказался след давнего врага Пчёлкина.       После смерти жены, Витя сорвался в Европу. Берлин, Франкфурт, Мюнхен — он везде чужой, но везде умеет покупать комфорт.       Теперь его тусовки — это русские рейвы в полуподпольных клубах, где отрываются такие же «бывшие». Кокаин, дорогой коньяк, женщины без имен. Он всё ещё щедр: может за ночь спустить тысячи евро на бутылки для случайных знакомых. Но за этим — пустота.       Берлин, 2001 год. Полуподвальный клуб у Герлицер парка.       Запах сигарет, дешёвого парфюма и старого ковра. Стены, облезлые, как старая татуировка, дрожали от басов. Русская речь, немецкая, польская — всё перемешалось в гуле голосов и звоне бокалов.       Витя сидел в углу, откинувшись на кожаном диване, который когда-то был чёрным, а теперь потерся до грязно-серого. Перед ним — бутылка «Джонни Уокера», три стопки (две для гостей, которые ещё подойдут), разбросанные купюры и крошки кокаина на стеклянном столике.       — Ну чё, пацаны, наливаю! — хрипло бросил он, хотя «пацанов» рядом не было. Только две девушки, одна в кожаном корсете, другая — в платье, которое держалось на честном слове. Они смеялись слишком громко, потому что уже выпили, а может, потому что знали — чем громче смех, тем щедрее будут чаевые.       В дверях показался Серёга, бывший «бригадир» с Урала, теперь — мелкий барыга в берлинском гетто.       — Вить, ну ты даёшь! Опять один бухаешь?       — Я не один, у меня тут… — мужчина махнул рукой в сторону девушек, но даже не вспомнил их имён. Их было не отличить даже визуально: все накрашенные, все грудастые, все фигурные.       Серёга плюхнулся рядом, достал из кармана свёрток.       — На, зацени. Голландское.       Стеклянный столик стал алтарём. Полоснули лезвием, сверкнула кредитка, знакомый ритуал. Пчёлкин втянул порошок, зажмурился. На секунду мир стал резким, ясным — но лишь на секунду. Музыка глохнет. Время растягивается.       Он поднял глаза. В зеркале над барной стойкой мелькнуло отражение — не его, а какое-то старое. Лицо двадцатилетнего пацана из девяностых, того, что впервые зашёл в московский «Хаос» с пистолетом за поясом. Тогда казалось, что вся жизнь впереди.       — Вить, ты чего? — трясёт за плечо Серёга.       — Да хуйня… — отмахивается он и наливает ещё.       Девушка в корсете пристраивается к нему на колени, шепчет что-то про «пошли в туалет». Он смеётся, суёт ей в декольте пару купюр.       — Потом, детка.

Юность белокрылая в дальние края

Роняю на-на асфальт бриллианты каплями дождя и я

Дам сотню процентов, что скоро

Драгоценные камни мои присвоит себе чёрный ворон…

      Ему вдруг противно. Не от неё — от себя. От этих обоев, от этого клуба, от всей этой жизни, которая когда-то казалась большой игрой, а теперь — дешёвым спектаклем.       Но выбора нет. Игра идёт.       Он встаёт, шатаясь, идёт к бару. Заказывает шампанское для всех. Кричит что-то про «старые добрые времена».       А за закопчённым окном клуба — пустой берлинский переулок. Где-то там, в чужом небе, пролетает его юность.       Но он уже не видит.       В редкие моменты трезвости мельком была мысль: он променял всё — семью, дружбу, саму молодость — на мишуру. Коралловые бусы, бриллианты, яхты, шумные застолья… но настоящего не вернуть.

Проебались бриллианты, едет скорая с ментами

Шарит ворон под столами, в небо улетает (А-а-а)

      Москва, 1998 год.       Он очнулся от резкого удара в бок.       — Встаёшь, падла!       Голос мента, грубый, как наждак. Пол под ним липкий — то ли от крови, то ли от пролитого алкоголя. Он попытался подняться, но правая рука не слушалась — перебита где-то между дракой и падением.       Клуб «Dolls» больше не сверкал.       Разгром. Разбитые бутылки, перевёрнутые столы, вонь пороха и рвоты. На полу валялись те самые «бриллианты» — крошки стекла от люстры, которую кто-то снёс очередью из «Кедра».       — Где ствол? — мент дёрнул его за волосы.       — Какой… ствол? — Витя хрипел, выплёвывая кровь.       Из-за спины раздался смешок.       — Да этот уж давно проебался, смотри, глаза-то мутные.       Они пришли за ним. Не за тем Витей, что когда-то «держал» район, а за этим — опухшим, с пустыми карманами, с лицом, на котором уже не осталось ни злости, ни даже страха.       — В кармане… — пробормотал он.       Мент засунул руку в куртку, вытащил смятый пакетик.       — Ну всё, падла, поехали.       Скорая стояла рядом с «воронком». Санитар, потный, с сигаретой в зубах, перевязывал кого-то на носилках. Витя присмотрелся — да это же Костян. Тот самый Костян, что вчера орал «За жизнь, сука!». Теперь он был бледный, как мел, с пустым взглядом в никуда.       — Чё с ним? — хрипнул Пчёлкин.       — Передоз. Третий за ночь. Тебя тоже это ждёт.       И тут он увидел её. В углу, под разбитым зеркалом, сидела та самая девушка с татуировкой розы. Она куталась в чью-то кожанку, тряслась. Её лицо было в синяках, а в руках — смятая купюра, та самая, что он сунул ей в лифчик всего пару часов назад.       — Ты… чего?       Она подняла глаза.       — Твои дружки… после тебя ушли.       Он хотел что-то сказать, но мент дёрнул его за наручники.       — Пошли, герой.       На улице — рассвет. Грязно-розовый, как дешёвая помада. Витя вдохнул воздух — пахло бензином и мочой. Где-то вдалеке гудели машины, спешащие на работу.       — Садись.       Машина тронулась. За окном, в грязном московском небе, кружила ворона — подбирала крошки его прошлой жизни.       Берлин, 2002 год.       3:47 ночи. Витин «Мерседес» W140 с тонированными стеклами остановился на парковке у стрип-клуба «Cherry Bomb». В салоне пахло дорогим коньяком, пролитым на сиденье, женскими духами — девять разных ароматов, порохом — последний выстрел из травмата в потолок. В венах — коктейль из кокаина, виагры, и текилы.       Рассвет застал Витино сердце на краю. Он сидел в разгромленном номере дешёвого отеля, где пахло сигаретным пеплом, дешёвым шампанским и чем-то затхлым — то ли испарина, то ли страх. На кровати валялись следы вчерашнего торжества: пустые бутылки «Джонни Уокер», смятые купюры, лифчики девяти разных размеров. В углу телевизор показывал немое кино — какой-то старый боевик с Шварценеггером, где герой всегда выживает.       Боль пришла внезапно. Сначала — как лёгкое покалывание в левой руке. Потом — удар под рёбра, будто кто-то вогнал туда раскалённый лом. Он схватился за грудь, роняя сигарету на ковёр. Дым поднялся вверх, как душа покойника.       «Блядь… не сейчас…» — прошипел он сквозь зубы, чувствуя, как мир сужается до маленького туннеля.       Где-то за стеной смеялись. Наверное, те самые девчонки из клуба, что ещё час назад висели у него на шее, а теперь делили добычу — его же деньги, его же часы, его же достоинство.       Он попытался встать, но ноги не слушались. Пол уплывал из-под него, как палуба в шторм. Где-то вдали звонил телефон — может, Серёга, может, дочь, может, сам чёрт.       «Er hat einen Herzinfarkt!» — завопила блондинка с тату «Ангел» на пояснице, выскакивая из машины.       Пчёлкин скрючился, хватая ртом воздух, которого не хватало. Пальцы беспомощно скользили по коже — искали входное отверстие, потому что такая боль должна быть от пули.       4:12 утра.       Скорая примчалась быстрее, чем менты в 90-х. Немецкий врач с седыми бакенбардами тыкал пальцем в экран кардиографа:       «Sie haben Glück gehabt… diesmal».       Диагноз: Острая коронарная недостаточность. Уровень алкоголя — 3,8 промилле.       И вот тогда, в палате с белыми стенами, мужчина задумался о том, что сейчас достиг не то, что критической точки — если смотреть его жизнь, как координатную плоскость, то он находится ниже оси X.

Юность белокрылая в дальние края

Роняю на-на асфальт бриллианты каплями дождя и я

Дам сотню процентов, что скоро

Драгоценные камни мои присвоит себе чёрный ворон

      Москва, 2013 год.       — Господи, как же я хочу услышать, что пришёл отрицательный результат. — Пчёлкин взглянул вверх. — Вот просто, скажут, что ну… Врач бухой был! И всё хорошо! Я, блять, в храм поеду. Я буду финансировать все церкви России. Я каждому нищему милостыню подам. Я с дочкой помирюсь…       Через несколько часов, Вите позвонили из центра. Пчёлкин показал контакт Даше и в его голосе прозвучал испуг: — Они звонят, — он смотрел на телефон, чувствуя, как его сердце начало учащённо биться. — Возьми трубку, — Даша успокаивающе коснулась его плеча, пытаясь удержать его от нарастающей паники. Телефон зазвонил снова, и Витя, сглотнув комок в горле, взял трубку. — Алло, — его дрожащий голос смешивался с треском на линии. — Виктор Павлович, — послышался голос врача, которого Витя узнал, — нам очень жаль, — врач сделал паузу, давая время осознать смысл сказанного.       Он сидел на лавочке, прислушиваясь к словам врача, но его разум был где-то далеко. Даша, чувствуя, что Витя погружён в воспоминания, осторожно села рядом, крепко сжав его руку. — Мы получили результаты. К сожалению, это не ложноположительная реакция. У вас ВИЧ-положительный статус, — врач сообщил новость, которая моментально изменила всю его жизнь. Раз и навсегда. — Что? — Пчёлкин не верил своим ушам. Даша всё поняла и обняла его, как будто хотела защитить от этой новости. — Вам нужно обратиться в СПИД-центр по месту жительства, пройти консультацию и начать терапию. Уже сейчас вы можете начать приём лекарств, так как количество клеток достигает критического уровня, — продолжил врач. — Хорошо, — Витя закончил разговор и повесил трубку.       Москва, 2018 год.       — Кошка, ну ты чего?! Ну, поцеловались мы — тебе ж понравилось! — Витя аккуратно ехал следом за Дашей. Она ускорила шаг — и он повысил скорость. Котова перешла на бег, а потом поняла, что силы покидают её. Она остановилась и стала кричать прямо в окно: — Да, понравилось! Но я понимаю, что это замкнутый круг, и что я снова едва не стала участницей твоей игры. Мое тело, моя внешность — это часть твоих амбиций, ты тонешь в этой власти и тебе мало! Я, правда… Я больше не могу, я сдаюсь. Оставь меня в покое, я устала, хватит, пожалуйста. Я помогла тебе, чтобы ты не умер. Теперь давай поставим точку, чтобы… Чтоб я не уехала в дурку!       Москва, 2018 год.       И сейчас, сидя на кожаном сиденье «Мерседеса», один, Витя осознал:       Что бриллианты — не в карманах.       Что юность — не в бутылках.       Что друзья — не те, кто пьёт с тобой, а те, кто останется утром.       Он выключил музыку, в последний раз глянув на блестящий от дождя город. Когда Витя вышел из машины, ворон с крыши сорвался в темноту, унося с собой осколки прошлого.       «Я стою перед зеркалом, смотрю в глаза своего прошлого. Бриллианты мерцают на моих руках, но они больше не приносят радости. Они напоминают мне о тех моментах, которые я потерял навсегда. Моя юность осталась там, среди криминальных улиц, моя зрелость — среди политических интриг, а душа — среди женщин, чьи имена я даже не помню. Сегодня я понял главное: ничто не заменит утраченное счастье, искреннюю любовь и настоящие отношения. Теперь я всего лишь отражение в собственных глазах, пустой и холодный бриллиант.»