Маленький

Я медленно передвигал ноги по, именно в этот момент ставшим невероятно высокими, ступенькам лестницы в подъезде, который за последние несколько лет успел надоесть абсолютно всем своим видом, всей своей сущностью. Каждый день я возвращаюсь, и возвращение моё, конечно, сопровождается громким хлопком тяжёлой двери, которая никак не запиралась, от чего зимой, когда на улице начинаются колючие морозы, на лестничной клетке можно увидеть ”жителей без квартиры в доме”, которых приходится просто молча перешагивать. Конечно, на подъездной двери был замок, если его так можно назвать, ну, знаете, тот, на котором нужно нажать на определённую цифру, и дверь откроется, вот только защитой наш замок уже давно не считался, ибо он сломался, кажется, даже через два дня после того, как его поставили. Не думаю, на самом деле, что в этом виноват сам замок, возможно, он спокойно проработал бы и десять лет, если бы люди были чуть аккуратнее в обращении с вещами. Я ужасно устал, просто трансцендентально устал от этих облупленных голубых стен, запаха сигарет, перемешанного с ароматом вкусной еды из квартиры старушки, которая живёт этажом ниже меня. Кажется, она готовит день и ночь, и даже не столько для себя, сколько для своих кошек, коих знал весь наш подъезд, и, признаться, не в лучшем свете, ведь не каждый обрадуется, увидев у себя под дверью вонючий сюрприз. Я поднялся на третий этаж и, открыв почтовый ящик, достал оттуда ключи от квартиры. Давно нужно было проверить замки, ибо дверь открывалась с большим трудом- приходилось буквально ложиться на неё, давить всем своим весом, чтобы она поддалась и замок все-таки щелкнул, пустив хозяина дома в его жилище. В этот раз, к огромному удивлению, ибо именно сегодня ретроградный Меркурий повернулся ко мне задом, мне не пришлось долго корячиться у входной двери, просто умоляя уже её открыться, и я уже спустя две попытки оказался в квартире. У каждого жилища есть свой запах, а человек, поселившийся там, начинает пахнуть также, и перестаёт сам чувствовать запах квартиры, который, казалось бы, чувствовал в первые дни своего пребывания в новом месте. Я помню, что моя квартира отчётливо пахла старым бабушкиным комодом, коврами и… старьëм? Не знаю, как на ''красивом'' языке описать этот запах, но по нему сразу можно понять, что раньше здесь жила явно не молодая пара с двумя детьми, а скорее милая старушка со своим супругом, который ранним летним утром ходил на рыбалку, даже не столько из-за рыбы, сколько из-за любви к процессу. Я небрежно скинул с ног осенние ботинки, повесил на крючок чёрную ветровку и сразу прошёл в свою комнату, быстро преодолев короткий коридорчик, который вмещал в себя одну дверь, ведущую в туалет, совмещённый с маленькой ванной. Коридор заканчивался развилкой- одна дверь вела на кухню, а другая в зал, который считался у меня и спальней, и кабинетом. Ну, а что делать, когда у тебя в распоряжении всего одна комната и балкон, заполненный хламом со времён той самой старой парочки, жившей в этой квартире до меня? Да, я так и не убирался толком на балконе, только немного, хоть и прошло уже больше семи лет. Там остались какие-то банки, семена, шкафчик с инструментами, которые, признаюсь, даже иногда мне пригождались. Кровать жалобно скрипнула под телом, упавшим на неё, я уставился на потолок, раскинувшись на двуспальной кровати звездой. В голове не укладывается то, что я ничего не мог сделать. Даже если бы я был миллионером, жил бы в мегаполисе и сам был бы самым популярным врачом в мире, я не смог бы ничем помочь маме. Было уже слишком поздно. Знаете, в такие моменты, когда становится слишком поздно, ты понимаешь, что готов поехать куда угодно, отдать всё, что у тебя есть и даже больше, лишь бы только можно было спасти родного человека, но, увы, даже за баснословные суммы врачи лишь покачают головой. Конечно, на отчаявшихся могут заработать бабки-гадалки, которые обещают вылечить то, что современная медицина не может. Глупость. Наглость. Не понимаю, как можно давать надежду, обманывать, когда остаётся лишь провести последние дни с человеком, попрощаться. Сегодня были похороны, и, признаюсь, на протяжении всего этого процесса, процесса захоронения, я думал, что это всё не реально, что это случилось не со мной, что я сплю. Я не мог поверить, что моя мама, та, с которой я только вчера разговаривал, хоть она и лежала в постели, скрывая ужасную боль, лежит сейчас в гробу, закрытая тяжёлой крышкой, а сверху на нее бросают землю, отрывая её от меня, от реальности, от нашего мира каждым движением лопаты. Помню, я обещал маме, что выберусь в большой город, стану программистом, вытащу её из нашего маленького захолустья и куплю ей красивую квартиру в центре Питера. Не знаю, смеяться над этим, или плакать, ведь я переехал, конечно, в другой город, в большой, но место моё по-прежнему осталось в сером райончике, в котором жались друг к другу кирпичные пятиэтажки, в котором в магазинах тебе могли записать в долг буханку хлеба и молоко, в котором всем, мягко говоря, всё равно на светофоры. Я стал программистом, но я не разрабатываю искусственный интеллект, не совершаю великих открытий, не делаю игры. Я настраиваю компьютеры в офисе, иногда беру заказы на дому. Конечно, мама не сильно обижалась, что осталась без квартиры в центре Питера и часто вздыхала, говорила, даже с некой заботой и лаской, что я всё равно молодец, и что мне бы жену найти, детей завести, чтобы её порадовать. Не получилось, мам. Не получилось. Мысли, воспоминания, всё смешалось в одну кашу. Манную кашу, с комочками. Глаза закрылись, а мысли всё крутились и крутились, одна мысль цепляла другую, это было похоже на падающие домино, где за одной сразу ложилась другая. Уже пора на работу! Пора! Где мой единорог? Отъехал в трамбумбляндию? Вот незадача… *** Солнце аккуратно прокралось сквозь щель между шторами, его лучик проскользнул на ковёр, аккуратно пополз выше, на кровать, задевая стену и часы на ней, которые показывали семь часов утра, а после, совершив этот нелёгкий путь, решил сделать небольшой перерыв, остановившись прямо у меня на лице. Я не был сильно рад приходу солнечного лучика, и оказался довольно неприветливым, ибо начал пытаться рукой убрать его с лица, что успехом, естественно, не увенчалось, и игривый лучик яркого света никак не хотел сползать с моего сонного лица. Я совсем не сразу заметил, что данное явление, а именно луч солнца из окошка, было несвойственно обычной утренней рутине, так как окна моей квартиры находились на той стороне, где яркая звезда уже прощалась с нашим миром, вернее, если смотреть с точки зрения астрономии, с одной половиной нашего земного шара, раскрашивая ещё недавно голубое небо яркими красками- красным, оранжевым, иногда даже розовым и сиреневым, но никогда ранее меня солнце не будило. Часов, тикающих каждую секунду, тоже на стене моей квартиры не было уже давно — это была первая вещь, оставленная прошлыми хозяевами, которую я незамедлительно выкинул. Знаете, когда в доме есть те, с кем ты разговариваешь, или когда на фоне разговаривают герои фильма из телевизора, тиканья настенных часов ты не замечаешь, но, конечно, ночью, когда в доме стоит тишина, звук этого прибора может хорошенько так истрепать нервы, особенно если у тебя чуткий сон. Так вот, это раздражающее тиканье, которое спустя пару дней буквально чуть не свело меня с ума, преследовало меня не только ночью, но и днём, ибо я жил один, а старый квадратный ящик, из которого доносились еле различимые звуки речи, кажется, рассказывающие о погоде и ситуации в мире, мне включать не хотелось от слова совсем, даже если в тишине, без него, меня каждую секунду будто били палкой по голове эти самые часы на стене. Может, я просто стал слишком восприимчивым после того, как долго жил один, а может бывшие хозяева, бабушка и дедушка, подкинули мне часы-убийцу специально, чтобы я сошёл с ума. Интересно, вкусные бы получились из меня пирожки, если бы план милой бабули всё-таки сработал, и я не выкинул бы часики?.. Я медленно открыл глаза и огляделся по сторонам, конечно, не сразу, ибо секунд десять у меня ушло на то, чтобы привыкнуть к яркому свету. Я находился точно не в своей квартире, и знаете, я даже не понял сначала, радостная эта новость, или грустная, ведь место, в котором я проснулся, было настолько светлым и тёплым, что на душе несмотря на то, что я находился не в своей постели и вообще не знал где я, стояло спокойствие, будто я в безопасности. Комната была оклеена светло-желтыми обоями, на которых нарисованы цветом темнее красивые цветочки, у стены напротив, чуть дальше узкой кровати, на которой я лежал, стоял большой-большой шкаф коричневого цвета, на нём в ряд были наклеены блестящие наклейки с машинками, супергероями, а одна ручка, за которую нужно было потянуть, чтобы открыть шкаф, отсутствовала, но, если честно, дверцу открыть можно было и без неё. Я перевёл взгляд на деревянный стол, с приставленным немного криво к нему стулом, тоже деревянным, который находился прямо напротив шкафа. На стуле висели вещи, довольно большая гора, хоть и в двух шагах, если не в одном, от стула находился шкаф. Теперь, когда я осмотрелся, пришло время выйти из светлой комнаты и узнать, где же я нахожусь. Мои ноги коснулись мягкого ковра, который закрывал оранжевые деревянные полы, что было, наверное, даже к лучшему, ибо полы эти совсем не казались красивыми в сравнении с бордовым узорчатым ковром, на котором я, сидя на кровати и зависнув в своих размышлениях, уже успел найти пару забавных картин, складывающихся из узоров. Я поднялся на ноги и подошёл к шкафу, чтобы проверить, правда ли он настолько огромный. Правда. Он был таким большим, и, на самом деле, даже таинственным. Что кроется за висящими в шкафу вещами? Может, задняя стенка этого огромного шкафа, проход куда-то? Глупости. Занятные глупости. Даже хочется проверить, чтобы убедиться, глупости это, или нет. Но только взялся я рукой за ручку шкафа, которая, в отличии от своей ''напарницы'' всё ещё была на месте, меня будто током дёрнуло. В голову врезалась мысль, которая до этого, видимо, размывалась от ощущения теплоты на душе и интереса к этой комнате, - я не замечаю тиканья часов. Оно не сводит меня с ума, а именно потому, что я слышу параллельно какую-то речь, доносящуюся из телевизора. Видимо, в этом месте, я думаю, даже можно назвать это квартирой, я нахожусь не один. Я аккуратно вышел из комнаты, стараясь не скрипеть дверью слишком громко, и шёл на носочках, чтобы не привлечь внимания. Звук телевизора доносился из зала, но, вытянув шею и заглянув комнату, в которой стоял большой коричневый диван, а напротив стоял небольшой старый телевизор, чуть больше того, что стоит в моей квартире, увидел, что там никого нет. Я принюхался, и учуял яркий запах жареной докторской колбасы и яиц, который, по всей видимости, шёл из кухни. Живот недовольно заурчал, прося еды, на что я прижал руку к себе, будто стараясь заткнуть его. Я тихо прошёл по коридору, который, кстати, тоже был устелен мягкими коврами, а если быть точнее, половиками, и заглянул на кухню, высунув из дверного проёма голову. За плитой стояла женщина, одетая в футболку и домашние шорты, ее короткие волосы были собраны в небольшой хвостик. Она готовила завтрак, и признаться, с каждой секундой я, будто зомбированный, всё больше входил на кухню, и уже через пару мгновений стоял в дверном проёме, тихо наблюдая за нежной женщиной, чьи движения были такими лёгкими и плавными. Она, видимо, заметив меня краем глаза, повернулась и лицо её украсила прекрасная улыбка, которая была для меня как нож в сердце. Мамина улыбка. Мамино лицо. И мама. Передо мной. На меня накатило тепло, которое полностью обволокло моё тело, и я был не в силах сказать ей то, что крутилось сейчас на языке. Я просто молчал. Мне не хотелось сгонять с её лица улыбку, я стоял и просто наблюдал за тем, с какой нежностью она смотрит на меня. На самом деле, я не так отчётливо видел её лицо. Оно было размыто, но я просто знал, что это она. Я чувствовал, что в её глазах теперь нет той боли, с которой она смотрела на меня в больнице, когда мы виделись в последний раз, и я, просто чтобы отвлечь её от ужасной боли, вызываемой опухолью, показывал смешные картинки с котами на телефоне и улыбался, улыбался, хотя хотел обнять её и плакать, не плакать даже, а рыдать, просить, чтобы она не уходила, чтобы она не бросала меня одного, ведь даже когда я вырос, я всё ещё боялся её потерять, хоть я уже и научился сам платить счета, сам работал, сам мог себе сварить еды и защитить себя. Сейчас в глазах её я мог увидеть только тепло и нежность. Мне не хотелось задавать вопросы ни ей, ни себе. Мне хотелось сесть за стол и позавтракать с ней, поговорить. Мама вдруг нахмурилась и положила одну руку на талию, так она делала, чтобы показать своё недовольство из-за того, что я сделал что-то не так. Я начал мельком оглядывать себя, постоянно бросая изучающий взгляд на лицо мамы, чтобы понять, куда она смотрит, но лишь смог заметить то, что моё тело стало меньше, а мама стала выше. Как в детстве. –Ты опять ходишь по полу босиком. Сколько раз я тебе говорила, что нужно одевать тапочки, полы холодные. –сказала она недовольным голосом, и просто поверьте, на моём месте вы бы тоже не стали сейчас поправлять ту ошибку, что она уже привыкла допускать в речи. Мама повернулась обратно к плите, перед этим согнав с лица недовольство. – к тебе Дима приходил, на улицу тебя звал, а я сказала, что ты спишь. Как позавтракаешь, иди с ним, покажешь ему велосипед новый. В последней маминой фразе меня обрадовало абсолютно всё, причём радость приходила от малого к большему. Сначала я обрадовался, что за мной зашёл Дима, тот мальчик, с которым в детстве я гулял почти каждый день, даже если на дворе была грязь и слякоть, потом обрадовался ещё больше, узнав, что буду сейчас завтракать, и для этого даже не нужно было ничего делать, просто встать с постели и прийти на кухню, и причиной пика моей радости стал новый велосипед. Помню, когда мне было восемь, и Диме купили новомодный крутой велосипед, меня просто переполняла зависть, и помню, как долго я выпрашивал маму купить мне такой же, но она оттягивала покупку на столько, на сколько могла, ибо копить ей пришлось долго, с учётом того, что она работала на двух работах, а денег всё равно будто было мало. Со мной часто сидела бабушка, так как мама чаще всего возвращалась с работы только ближе к полуночи, когда я уже крепко спал. Маме пришлось приложить максимум усилий, чтобы наша семья была не сильно ниже среднего, и чтобы я в детстве чувствовал себя не обделенным. Папа всегда раньше, по словам мамы из тех разговоров, которые возникали у нас, когда я стал уже взрослым, обещал увезти её в большой город, устроить меня в хороший лицей и жить в золоте, но, видимо, это был совсем не тот человек, который может быть надёжной опорой, так как родители развелись, когда мне был только годик. Не знаю точной причины, и не могу винить отца в том, что он не осчастливил маму, и она большую часть своей жизни трудилась как пчёлка во имя моей улыбки, но всё же у меня никак не получается выгнать из души своей некое отвращение к этому человеку. За завтраком, который я, если честно, в последнее время пропускал, вечно спеша на работу, я получал неимоверное наслаждение от вкусной еды. Яичница с колбасой, чай, бутерброды с той же самой колбасой и плавленым сыром, конфеты и печенье с шоколадной глазурью снизу — всё это было так вкусно, и всё равно, что это не полезно. Но всё же главной причиной моего наслаждения стала улыбка мамы, которую я видел отчётливо на размытом лице. Так тепло, так уютно, как никогда. Тепло не столько от горячего чая, не столько от яркого летнего солнца, которое заглядывало в окно на кухне, сколько от находящегося рядом родного человека. Мне хотелось взять её за руку, хотелось обнять и не отпускать, хотелось зарыдать, уткнувшись ей в плечо, но я искренне не хотел ломать ту атмосферу, что выстроилась в этой комнате. Мне казалось, что если я сейчас начну маме говорить те ужасы, что произошло со мной только вчера на её же похоронах, я лишу эту квартиру тепла и спокойствия. Мама говорила мне что-то про бабушку, что нужно съездить этим летом обязательно на дачу, что нужно сделать много-много дел, в том числе и мне сходить в библиотеку и начать читать летний список, на что я кивал головой, слушая её нежный голос. После плотного и невероятно вкусного завтрака я, с трудом оставив маму смотреть телевизор в одиночестве, пошёл в свою комнату, чтобы переодеться и выйти на улицу, чтобы протестировать свой новый, столь долгожданный и желанный, велосипед. Я открыл большую и тяжёлую дверцу шкафа, которая забавно скрипнула, и обнаружил, что вещи в нём висели очень маленького размера, чего я совсем не понял, как и не понял того, почему моё тело уменьшилось. Найдя взглядом трельяж с зеркалами, который стоял в коридоре, вид на который мне открывался из открытой двери моей комнаты, я подошёл к нему и, не сразу поверив в то, что увидел в зеркале, вернее, сразу в трех, я протёр глаза, думая, что мне всё это кажется, однако после этого действия не изменилось ровным счётом ничего- передо мной всё так же стоял я, только восьмилетний, такой худенький и маленький мальчик с торчащими ушами и короткими белыми кудрями. Я двинул правой рукой- он за мной, я резко повернулся направо, вытянув руку вперёд- он повторил. Я стоял у зеркала ещё минут пять, обдумывая то, что происходит, но в дверь постучали, и постучали именно так, как знали только приближённые к нашей семье люди. Ритмичный стук, который даже напоминал мелодию, по которому мы с мамой сразу понимали, что за дверью стоит не чужой нам человек. Дима тоже знал этот стук, поэтому я в первую очередь подумал, что пришёл именно он. Открыв входную дверь, я окончательно убедился в своей догадке- в подъезде, на фоне голубых стен с отпавшей кое-где штукатуркой, стоял Дима. Мальчик, такой же худой, как я, с тёмными короткими волосами и кривыми зубами, из который особенно выделялся выехавший вперёд левый клык, который можно было увидеть даже когда рот Димы был закрыт, из-за чего я часто называл его вампиром, не столько чтобы обозвать, сколько чтобы просто пошутить, да и сам он не воспринимал это как оскорбление. Дима, не дав мне даже поприветствовать его, показал купюру, на которой была нарисована цифра «сто». Я непроизвольно открыл рот в удивлении, и даже восторге, уже представляя, как мы просто сметаем весь магазин себе в рюкзаки и объедаемся сладким, сидя в нашем шалаше, в нашем месте. Не потребовалось даже приглашения и долгого ожидания, чтобы я быстро оделся и, обняв маму и предупредив её, пулей вылетел из квартиры. Мой новый велосипед стоял в подъезде, под лестницей на первом этаже, конечно, прицепленный замком для велосипедов с кодом «1990», как я выяснил перед этим у мамы. Год моего рождения. Не прошло и часа, как мы с Димой, сидя в сооруженном нами убежище, а если быть точнее, в кустах, из которого мы беспощадно, но старательно, вырывали ветки, чтобы освободить место для старых кресел, которые стояли у подъезда дома Димы, и которые мы так и не принесли, потому что как не приходили мы за ними, обязательно там сидели бабушки, и так пристально на нас смотрели, будто точно знали, что мы хотим украсть их кресла. Ну и пожалуйста, ну и не нужно. Иногда, помню, когда Димка терял бдительность и, ломая ветки в нашем будущем жилище, поворачивался ко мне спиной, я, конечно, не сильно, я же не изверг, но ударял его по спине прутом, а после либо бросал его, говоря, что ему показалось, хотя, мало кто поверит, что ему показался резкий удар прутом по спине, либо просто резко срывался с места, и сопровождалось моё тактическое отступление громким хохотом вперемешку с угрозами Димы. –Смотри, у меня тигр! –воскликнул мой друг, показывая с восторженным лицом мне татушку, которая ему попалась из жвачки, которая носила странное название «Зазуага». Жвачки продавались по рублю, поэтому у нас их в этот раз было очень много, конечно, мы купили их на сдачу с мороженого и шипучек. Дима хотел потратить всю сдачу на жвачки, но я настоял на том, что нужно купить ещё «Кислинок», и, если быть честным, Димка не особо припирался, ибо для нас обоих эти маленькие конфетки всегда были предметом для соревнований. Кто сможет съесть виноградную и не скривить лица? Конечно, я, потому что для меня самой кислой была яблочная. –А у меня... –я быстро развернул жвачку, бросая обёртку на ''пол'' нашего шалаша. Дима вытянул шею, чтобы посмотреть, какая татушка досталась мне, и уже приготовился выхватить её у меня из рук, если там, например, будет машинка или что-то ещё круче. Зря он готовился, потому что, увидев доставшуюся мне татуировку, громко засмеялся. –Цветок? Как красиво! –сквозь смех проговорил Дима, всё ещё прожевывая свою жвачку. – Знаешь, у моей сестры было платье, мне кажется, оно будет отлично сюда подходить! А бантики принести, Паш? –Отвали, у меня ещё куча жвачек, и я клянусь, если мне попадётся даже сотня машинок, я тебе ни одной не дам. –нахмурился я, быстро раскрывая ещё одну, и, я даже удивился, увидев там ещё один цветок. Похоже, сегодня госпожа Фортуна была не на моей стороне. Дима, прервавшись от своего безудержного веселья, вновь вытянул шею, однако в этот раз я спрятал бумажку за спиной, задрав нос. Улыбка с лица моего друга куда-то ушла, его брови сдвинулись. –Что там? – в его голосе я мог услышать любопытство и напряжение. Видимо, актёр я хороший, раз он поверил в то, что мне так понравилась татушка. –Ничего такого, что могло бы тебе попасть в руки. – ухмыльнувшись сказал я, всё ещё пряча бумажку с переводным рисунком цветка. Наше жилище не имело толстых стен, из-за чего я заметил, что с улицы подул прохладный ветерок. На самом деле, я даже обрадовался ему, ведь до этого было так душно, что было тяжело дышать, а ехать на велосипеде было средневековой пыткой. Дима потянулся ко мне, вытянул худые руки и стал пытаться достать татуировку. Для меня это было очередной игрой, как и для него. Сначала. Я поднял руку с бумажкой вверх, а Дима, изо всех сил старающийся достать причину своего крайнего любопытства, пыхтел, и сквозь это пыхтение можно было различить скверные словечки, которые он говорил только тогда, когда точно был уверен, что рядом нет никого из взрослых. Однажды, его всё-таки поймали на таком словечке, и я помню, как мы с ним разговаривали через окно его комнаты. Я даже предложил ему в одну из наших таких встреч поиграть в мячик, бросая его в форточку, с которой слетела москитная сетка, но после первого же броска мы отложили эту идею, и, думаю, не сложно догадаться, почему. Я точно помнил, что, когда я выходил из дома, на часах ещё не было и половины девятого утра, однако даже сквозь ветки шалаша я увидел, как стемнело на улице. Ветер, который изначально радовал меня своей прохладой, пробивающей страшную духоту, стал совсем холодным, и вызывал у меня крупные мурашки. Дима, которому я хотел сквозь нашу игру сказать о замеченных мной изменениях, кажется, вообще не обратил внимания ни на ветер, ни на меня. Он смотрел на татуировку, и вдруг пыхтение его, с которого я только смеялся, прервалось непонятным мне звуком, похожим на рычание. Я начал было оглядываться, подумав, что в кусты зашла злая собака, однако вдруг заметил, что рычание исходило от Димы. Ветер за тонкими стенками шалаша начал завывать, я уже слабо видел то, что меня окружало из-за наступившей резко страшной темноты, но всё же, подняв голову на друга, который уже почти доставал татуировку, я с ужасом попятился назад, спихивая его с себя. Его лицо вытянулось в собачью морду, со рта стекали слюни, а сам Дима стоял на четвереньках, немного подняв таз, словно готовясь к прыжку на меня. Он давно уже не охотился за бумажкой, которую я держал в руках, он охотился на то, что держало бумажку. Я, оттолкнув Диму с дороги, ведущей на выход из кустов, резко рванул к велосипедам, которые мы бросили на асфальте. Мои руки дрожали, не слушались, то ли от разрывающего грудь страха, то ли от ледяного ветра, который, словно лезвие острого ножа, резал мою кожу, дул в лицо, не давая открыть нормально глаза, из-за чего, когда я ехал, я вообще ничего не видел, но был уверен, что точно еду домой, что еду туда, где ОНО меня не достанет. Я, рыжая от страха, думал о маме, думал о том, что она будет без меня делать, если это чудище сейчас меня догонит, и ведь был повод думать о таком исходе событий, ведь рычащее существо, чье рычание заглушало даже громкий вой ветра, чуть не у моего уха клацало острыми зубами, всё пытаясь меня поймать. Я, налетев колесом на кирпич, упал с велосипеда, содрав себе кожу на ладонях и колено, но, если честно, в этот момент меня больше волновало то, что у меня может вообще не стать тела. Я превозмогая боль, которая заставила слезы покатится из моих глаз, быстро залез на велосипед и поехал дальше. Любые раны, что угодно, лишь бы доехать до дома, лишь бы остаться в живых. Сквозь все эти звуки и темноту и услышал противный скрип старой качели, которая стояла у меня во дворе. Сейчас, наверное, там не сидят бабушки, не пьют соседские мужики, сейчас там нет никого. Только я и монстр. Где-то там, на пятом этаже, окно горело тёплым светом, а за ним, наверное, стояла мама. Велосипед упал на землю, и звонок, находившийся на левой ручке руля, издал жалобный звон, словно сам велосипед просил не оставлять его с монстром наедине, не бросать, но я уже был в подъезде на этот момент. Я бежал по лестнице, наконец сумев открыть глаза, но всё равно ничего не увидел, ибо даже в подъезде, где обычно и так не всегда горел свет, стало ещё темнее. Я, краем глаза заглянув в лестничный пролёт, увидел огромный хвост, покрытый шестью. За монстром, который бежал по ступенькам гораздо быстрее меня, перепрыгивая не на две, а сразу на пять ступенек, лестница будто растворялась во мгле, как и всё помещение. Весь дом начала поедать темнота, та, что темнее даже самой тёмной темноты. Она превращала помещение в пустоту, в которой не было звуков, воздуха, света. Ничего. Наверное, так выглядит смерть. Я за пару мгновений оказался на пятом этаже, открыл дверь в свою квартиру, повернул замок на два оборота и зажмурился, вслушиваясь в то, что происходит за дверью. Рычание исчезло. Пустота, наверное, успела поглотить чудовище, а значит, она идёт сюда, значит, сейчас меня не станет. Я, всё рыдая, захлебываясь слезами от страха, побежал на кухню, где у окна стояла мама, вглядываясь в темноту. Она искала меня. –Мама! Мама, я не хочу умирать, не хочу! Там темнота, там монстр, там… они идут. Сюда. –я прижался к маме, обхватив её детскими ручками за пояс. Я спрятался от смерти в её объятьях. Мама нежно погладила меня по голове, успокаивая. –Тише, Паша, тише. Никого нет. Никто тебя не тронет, пока ты со мной. – спокойным голосом говорила она, и этот голос остановил мои слезы. Остановил страх. Остановил пустоту. Мама, как настоящий супергерой, спасла меня от зла. Сейчас мне казалось, что она точно круче черепашек-ниндзя, человека паука и всех-всех супергероев, которые вообще существуют. Ей не нужна паутина, не нужен щит или молот, чтобы победить злодеев. Она присела, оказавшись чуть ниже меня, и взяла в свои тёплые руки мои, согревая их. Я сморщился от боли, когда она задела содранную кожу на ладонях, и мама, заметив мою рану, подвела меня к крану, а затем, после обработки обычной водой, посадила меня на диван в зале и, взяв из шкафчика аптечку, обработала раны перекисью. –Щиплет, мам, перестань, –жалобно заныл я, но тут же перестал, когда мама аккуратно подула на ранку. Щипать перестало, да и болеть, в принципе, тоже. Теперь мама казалась мне не только круче супергероев, но ещё и круче Гарри Поттера. Ей даже палочка не нужна, чтобы за секунду вылечить человека. Сегодня я лёг спать с мамой, потому что вновь оказаться одному в темноте мне было до невозможности страшно. Чудовища так и не пришли. Мама обняла меня так нежно, мне было тепло и уютно. Глаза закрылись. Вновь наступила темнота, но мне даже показалось, что стало… Светло. И вправду. Стало светло. Я открыл глаза, и увидел деревянный стол, ноутбук на нём, который уже плохо, а если быть честным, еле-еле работал, спустя пять лет своей ''жизни'', но я всё ещё думаю, что он в самом расцвете сил. Я прошёлся глазами по полу, подошёл к балкону, убедившись, что весь хлам на месте. Всё на месте. Только часов нет. Тикают которые. Снег пошёл. Так холодно без тебя, мам.