Время перемен

      И всё же заклинательский мир до отвращения косный. На Цанцюн нашли способ этого избежать, меняя поколение глав разом, не давая возможности старшим сковывать более младших, загоняя их в один-единственный тоннель, который они называют путём. Но что значит одна школа против всего мира? Мира, где такие, как Лао Гунчжу, стоят у руля, пользуются непререкаемым авторитетом, скрывают знания, закрывают мудрость предков в личных библиотеках, угрожают водной тюрьмой, а то и втягивают всех в бессмысленные войны с демонами. А когда развенчиваешь, свергаешь с постамента, на который те взобрались самовольно и восседают на нём, как на троне, то… ничего в целом не меняется. Лю Цингэ так и не признали бывшим адептом Цанцюн. Ну, это ладно, русалка и сам не особо хотел, хотя это избавило бы их обоих от очень многих проблем. Но всё же в человечности Лю Цингэ было отказано. Спасибо, что хоть из демонов вычеркнули. Однако и статус «духовного зверя» не то чтобы многим лучше. За убийство духовного зверя никто не осудит, за поедание — тоже. Даже если вырвать у него золотое ядро и присвоить, единственное, что будет заботить этих «праведных» заклинателей, что дармовая сила досталась кому-то другому.       Шэнь Цинцю потёр висок и устало выдохнул. Он отчаянно хотел защитить Лю Цингэ. Тот был достаточно силён, чтобы оторвать голову носорогупитону и завязать узлом великого змея, но при этом был честен, чист душой и порывист. Хорошо ещё, что ложь чуял в прямом смысле слова. Поэтому, хоть и мог в честном и не очень бою одолеть кого угодно, но против интриг поставить русалке было нечего. Вот только объяснить эти «сухопутные глупости» не представлялось возможным: Лю Цингэ просто не понимал, насколько это опасно.       Отвлечься от этих мыслей, изводящих днями напролёт, удалось только на собрании глав пиков. Шэнь Цинцю с удовольствием погрузился в обсуждения, отстаивая интересы школы с проснувшейся прежней злостью и паранойей. Юэ-гэ вопросительно заглянул в глаза после завершения обсуждений, и этот Шэнь покачал головой, показывая, что проблем нет. Глава сделал вид, что поверил. В любом случае, Цинцю сцедил достаточно яда, чтобы чувствовать себя получше, однако на выходе из зала его поджидал глава Аньдина. Шэнь нахмурился, но не смог вспомнить ни одного вопроса, который требовал бы обсуждения с Шан Цинхуа.       И оказался прав. Поедатель дынных семечек подошёл с вопросом, который его никак не касался. После долгих петляний, тот наконец выложил, что его интересовало. — Шисюн, вы собираетесь как-то пометить своего «духовного зверя»? — заметив недоумение на лице этого Шэня, Шан сбивчиво забормотал. — Ошейник там или тавро? На Аньдине есть артефакты…       На слове «тавро» слух начал подводить этого мастера. В ушах шумело, как если бы плотный туман обрёл голос. Прекрасный, сильный, благородный Лю Цингэ в ошейнике или с рабской меткой? Клеймённый чьей-то собственностью, приравненный к вещи? О! Этот Шэнь знает, что такое быть рабом. Он знает, чего на самом деле стоят живые вещи. И знает, где их место. И вот эту грязь, которая не смеет существовать на тысячи ли вокруг Лю Цингэ, предлагают вылить ему на голову! Как будто им мало признать его «демоническим зверем». За слухом отказывает и зрение. Мир заливает багровым, и в этом кроваво-чёрном мареве он видит свои пальцы, сомкнутые вокруг тощей шейки Шан Цинхуа. Тот хрипит, сучит ногами, не достающими до пола, и пытается расцарапать руку, удерживающую его в воздухе. — Шиди? — Большая тёплая рука ложится на плечо, и Шэнь Цинцю приходит в себя.       Юэ-гэ чуть сжимает пальцы, удерживая этого Шэня на грани потери рассудка, и смотрит на Шан Цинхуа благостным взглядом, под которым тот бледнеет, как хвост Лю Цингэ.       Когда Шан Цинхуа, даже не пытаясь сохранить достоинство, улепётывает во все лопатки, Шэнь Цинцю наконец втягивает воздух в лёгкие. В груди печёт, а горло кажется набитым каменной крошкой и пылью. — Шиди, — Юэ-гэ помнит о том, где они находятся, и не позволяет себе более личного обращения, — не выпьешь с этим стариком чашку чаю?       Шэнь Цинцю судорожно кивает, не пытаясь прикрыться веером: его бы просто удержать в сведённых судорогой пальцах. Ноги всё ещё мелко подрагивают, он не уверен, что сможет сделать хоть шаг, но глава Юэ непринуждённо стоит на месте, чуть сжимая пальцами плечо, не давая забыть, что он рядом. С каждым мгновением дышать становится легче. — Думаю, настало время кое-что изменить. — Мягкое выражение исчезает из глаз главы Цанцюн. — Сяо Цинцю мне поможет?       Веер легко раскрывается в пальцах этого Шэня, на всё ещё бледных губах появляется холодная улыбка. — Конечно, этот мастер приветствует изменения.