Свет Императора

На пятый день боев появились ОНИ. Сестра Медора знала, что ОНИ такое, и ожидала ИХ появления. Ей казалось, что она к нему готова, но… подготовиться к такому невозможно. Будь она в одиночестве — неизвестно, хватило бы ей духа противостоять ИМ. Она бы не бежала и уж тем более не поддалась бы — но схватила бы меч и с последним отчаянным бессловесным криком, взывающим к милости Императора, бросилась на НИХ, и, как знать, унесла бы парочку с собой. Отомстила бы за сестру Катриону. Под сердцем болезненно заныло. Медора вспомнила их последнюю ночь. Нежность, с которой широкие мозолистые ладони Катрионы ложились на ее грудь, забота, с которой к ее лицу прикасались горячие губы. На лице Катрионы был шрам — остался от орочьей чоппы, перечеркнувшей татуировку флер-де-лис, и Медоре так нравилось прослеживать его языком. И шрам на груди, — тонкий, прозрачный, похожий на кружево. Это смертоносное кружево осталось на память от сюрикенного пистолета. И шрам на животе, уходящий в пах, — широкий, чуть сморщенный, частично замещенный синтекожей: цепной меч астартес-предателя когда-то развалил тело Катрионы почти пополам. Но волею Императора она выжила, чтобы продолжать нести Его свет, и Медора любила целовать этот шрам, соскальзывая губами в мягкие завитки волос и разворачивая складки кожи. Подвиги Катрионы навеки запечатлены на ее теле страшной и почетной летописью, а от любви Медоры на нем не осталось ничего, кроме еле заметных красноватых следов, и те быстро пропадали. Благочестие сильнее любви, понимала Медора. Катриона погибла у меня на глазах, и сейчас моя любовь живет только у меня в душе. А если погибну и я, то от любви не останется даже вздоха, — а подвиги Сестер навсегда сохранятся в летописях Цитадели. Если сохранится сама Цитадель… Пока Цитадель осаждали только банды культистов, никто из Сестер не сомневался в победе. Ни юные послушницы, ни хорошо понюхавшие фицелину иерархи. Ни пожилая, но крепкая, суровая канонисса Арабелла с неизменной сигарой в зубах, которая — да простит ее Император — редко вела речи, исполненные благости, зато никогда не уставала клясть Его врагов. Теперь она у Трона, убитая выстрелом из предательского лазгана, и Медора верила, что Император оценит по достоинству ее храбрость. Воину простительно обходиться без напускной добродетели. Они сражались и погибали с верой в торжество Императора, и эту веру не могли поколебать жуткие существа, которые скреблись когтями в стены базилики. Редуцированные перепончатые крылья, хвосты с шипами, копыта, отвратительные скалящиеся рожи, искаженные тела — абсолютно нечеловеческих пропорций, но гротескно напоминавшие человеческие… От них исходило не просто зло или ненависть, которую, по воспоминаниям Катрионы, излучали посланцы Бога Крови. Они источали нечто нечистое, низменное. Насилие может быть священным, думала Медора, но то, что несут эти, — никогда. Сестра Иона, морщась, на ходу перевязывала раненую руку первой попавшейся тряпицей: санитарных пакетов уже ни у кого не осталось. Лидия, застонав, оперлась на стену. — Я еще… могу… стрелять, — прошептала она. — Меня рано сбрасывать со счетов! Молоденькая сестра Юлия, бледная, но решительная, сжимала в руке силовой меч. — У нас плоховато с боеприпасами, — заметила Элиза. Самая рассудительная, несмотря на молодость. — Давайте отдадим все, что у нас есть, Лидии, Марианне и Лигейе, а сами будем готовы сразиться в рукопашную. Император не оставит нас! Что-то в ней было, в этой идее. Медора прислушалась к шуму за стеной. — Базилика может рухнуть, — буднично произнесла она. В этой базилике они с Катрионой впервые переплели пальцы, закованные в латные перчатки, вдруг осознав, что их связывает не только верность Императору… — Мы погибнем? — спросила Юлия. — Скорее всего, — согласилась Лидия. — Но вы еще можете отступить. — Да, через боковой вход, — поддержала ее Лигейя. — Мы вас прикроем. Сестре Лигейе оторвало обе ноги. Их вовремя перевязали, и если бы ее доставили к медикэ, она могла бы еще долго жить и даже сражаться — если бы Император благоволил к ней, и аугметика хорошо прижилась. Но культисты сожгли дотла хирургеон Цитадели еще третьего дня, а одна из тварей за стеной распорола Лигейе брюшину. Медора смотрела на сестер. Юлия, наверное, уже прикидывает, как бы удрать, — она всегда была трусихой. Нет, почему же, в ней сызмальства пылал отличный боевой дух, но… Вот и Лигейя готова смалодушничать. Не бросить сестер, а подставить их, чтобы выжить самой. А рассудок Ионы вот-вот окончательно помутится. Что там она несла о Марианне? Ах, это не она, это Элиза, которая всегда была немного сумасшедшей, ведь Марианна-то умерла… — Как умерла? — вслух спросила Медора и осеклась. До нее донесся удивленный возглас Марианны, раненой, но еще сжимающей болтер в руке. Наваждение, поняла Медора. Бесовское наваждение. Вот чем они пытаются нас сломить. Стены базилики прочны, и твари за ними хотят, чтобы мы сами бросились на их когти, растеряв былой пыл. — Наша вера не умерла, сестры, — горячо сказала Медора. — Мы выдержим это испытание! Юлия перевела дух, и Медоре стало ясно, что ее тоже искушали подобными мыслями. — Давайте попробуем прорываться отсюда на соединение с остальными, — предложила Медора. — Юлия, проверь боковой вход. Лигейя тихо застонала. Медора обернулась к ней: раненая сестра впала в забытье. На посиневшее от потери крови лицо ложились цветные отблески витражей, запекшиеся губы еле заметно шевелились. «Пить, пить», — расслышала Медора. Воды у них не было. Как и пищи. В груди у Медоры ворочалось что-то горькое. Она обернулась: рядом с ней шумела вода. Много… много воды… море, целое море. Его хватило бы, чтобы напоить умирающую Лигейю, и чтобы промыть раны Марианны и Лидии, — и чтобы утопить своры культистов и смыть позор от прикосновений мерзких тварей со стен базилики. По воде к ней шла Катриона. Живая и здоровая, без шрамов, улыбающаяся. Катриона улыбалась крайне редко, — Медора видела ее улыбку только наедине и во время молитвы. Обнаженная до пояса, она протягивала руки к Медоре, блестя белыми зубами, и шептала: — Пойдем… пойдем со мной… — Куда? — В рай… пойдем, любимая. Больше никакой боли, никаких ран. Больше никого — только ты и я. Пойдем, пойдем со мной… — Но ты же умерла, — крикнула Медора. — Я видела, как ты умирала! Как культисты расстреливали тебя из пистолетов! — Нет. Я здесь, с тобой. Поцелуй меня, — Катриона повернула лицо, на котором больше не было шрама, и подставила ей щеку. — Твое лицо — оно было сплошным месивом, а потом они сожгли тебя из мельтагана! Ты мертвая, мертвая, мертвая, от тебя остался только пепел! — Нет, я здесь, я жива, я хочу тебя, хочу твое тело, твои руки, — Катриона сделала непристойный жест, — хочу, чтобы ты лизала у меня между… — Пепел! Тебя нет, нет, нет! — Медора сложила руки в аквилу, зажмурилась и зашептала — заорала — молитву Императору; ее била крупная дрожь, ледяной пот катился по лицу. Наконец она осмелилась открыть глаза. Один из самых красивых витражей, «Успение Сангвиния», был разбит, и в него сунула свое мерзкое рыло тварь варпа. Медора успела разглядеть, какой злобой полыхнули фиолетовые глаза твари, и как перекосилось ее рыло, когда она отшатнулась, упала на колени и разрыдалась. — Не жалей, — прошептала сестра Элиза. — Сестра Катриона погибла доблестно и сейчас у ног Императора. А эта дрянь — она не Катриона, она мерзость, будь проклят ее язык за то, что пачкает им имена наших сестер! Медора перевела дух, пытаясь собраться с мыслями. И вдруг по базилике раскатился крик боли. Гигант в пурпурном переливающемся доспехе шел к ним от боковой двери — и на молниевых когтях, которыми заканчивалась одна из его перчаток, висела сестра Юлия. Кровь капала с ее пробитого в нескольких местах тела, оставляя прерывистую дорожку на полу. — Я, Галахад Нечестивый, предлагаю вам сдаться, — поплыл по базилике мягкий медоточивый голос. Медора сжалась. Ей хотелось убежать, скрыться, потому что этот голос проникал в каждую пору ее тела, причиняя боль и обещая наслаждение. — Вы станете моими девочками. Верьте, нам будет весело. Каждый день — новые развлечения, новые ощущения… Хотите, я сошью вас в одно существо? А может, составлю какие-нибудь красивые скульптуры из вашей плоти? — Юлия, — зарыдала Лидия. — Ты убил ее, пакость! — Ну, зачем же такие сильные выражения? Она поступила как все женщины — глупо и по-идиотски… На пурпурном перламутровом доспехе виднелась свежая царапина — все, что смогла причинить чудовищу несчастная Юлия. — А ты поступил как кто? Как гнусная хаоситская гадина? — выкрикнула Иона, стиснув меч в руке. У Медоры сжалось сердце. Раненая и ослабевшая Иона — у нее не было ни малейшего шанса против космодесантника Хаоса… — Фу-у, — капризно протянул предатель. — А мои знакомые девушки на шутки никогда не обижались! Сквозь разбитые витражи рассыпался гаденький писклявый хохоток, а за ним — шепотки. Сдайтесь, умрите, послужите нам, нашептывали они. Дети Императора будут добры к вам, если вы дадите им новые ощущения. Если вы будете кричать во время пытки. Если ваша содранная кожа достойно украсит их доспехи. Если ваше мясо хорошо пропечется в доспехах, утоляя голод бывших транслюдей… — Медора, — вклинился еще один еле слышный голос в шепотки. Медора замотала головой, отбиваясь от голосов. — Медора… Это был голос Катрионы, и из-под век у Медоры невольно выкатились жгучие злые слезы. — У Лигейи… — Сволочь, будь ты проклят, — закричала Элиза. — Император плюет на головы таких, как ты! Твой Темный Принц просто дерьмо, а не божок, сам ты полный урод и чучело, вся твоя жизнь пошла псу под хвост, и примарх твой — у пса под хвостом, и все вы куски грязи! Нашли кому служить, ничтожества! Я не стала бы мочиться на вас, даже если бы вы горели, я бы еще и порадовалась, что вы сдохли! Медоре показалось, что рядом прошла канонисса Арабелла, затягиваясь сигарой, — на миг остановилась и похлопала Элизу по плечу. Она почти слышала хриплый прокуренный голос канониссы: «Молодец, девочка, моя школа». А вот ей бы она такого не сказала. И Катриона бы не похвалила. Почему — Медора еще не понимала, но уже чувствовала, что упускает нечто важное… Космодесантник Хаоса стряхнул Юлию, и куски ее разрезанного тела упали на пол, заливая его кровью и телесными жидкостями. — Давай же! Не теряй времени, — снова шепнул голос Катрионы. И Медора поползла к Лигейе, стараясь не смотреть, как Галахад Нечестивый, походя растоптав грудь Лидии, схватил Элизу и принялся отрывать ей сначала ноги, затем руки — с капризным выражением искаженного, покрытого наростами и присосками лица, словно у ребенка, отрывающего крылышки бабочке. Она старалась не слышать вопли Элизы и предсмертные хрипы Лидии, а затем и Ионы. Что же там у нее, у этой Лигейи? Когда Медора доползла до сестры, она уже умерла. Но на поясе за спиной Медора нащупала связку крак-гранат. Когда-то Катриона учила Медору, как правильно бросать гранаты и как рассчитывать время их взрыва. Эти уроки всегда заканчивались одинаково: Катриона расцветала одной из своих редких улыбок и опрокидывала Медору на спину, и они, тихонько смеясь, заключали друг друга в объятия… Нежная — такая крепкая и широкая, загрубевшая от постоянных упражнений с мечом, кто бы подумал, что она способна на такую нежность — ладонь Катрионы легла на спину Медоре и мягко нажала. А затем перевернула навзничь и прикоснулась к груди… Ужасная боль взорвалась в груди и брюшине, и скалящаяся рожа Галахада Нечестивого нависла над Медорой. — Что такое? Вы, женщины, всегда делаете глупости, — жеманно хихикнул он. — Сплошное идиотство! Он подбросил ее — и снова поймал на свои когти. Медора понимала, что умирает. Тело ее скользило по когтям к самой ладони хаосита, а он поднес ее к лицу, алчно облизываясь. — Свежая кровь дочки Императора, — промурлыкал он. — Всегда хотел попробовать! Он слизывал кровь Медоры, стекающую с лезвий. Боль. Слабость. Понимание, что жизнь закончилась, и Император… и Катриона… — Катриона, — прошептала Медора, — я иду к тебе! Последним рывком она вбросила всю связку гранат Галахаду за горжет. Где-то на грани она еще слышала звон стекла — это вылетели последние витражи, выбитые взрывной волной. И рев издыхающего Галахада. И стон еще живой Ионы… Из темноты к ней протягивала руки Катриона, а за ее спиной разливался свет Золотого Трона.