Король Надежды

— Я пришел за тобой. Он долго не хотел этого. Но в темных подульях Альбии никто не спрашивает, чего ты хочешь или не хочешь. Здесь нужно выживать. Он родился и вырос в этих подульях, он знал их назубок, хотя за два столетия они разрослись и вширь, и вглубь. Иногда он спрашивал себя, как бы обернулась его жизнь, если бы не Никейский эдикт. И если бы он не был тем, кто он есть, — ведь остальным Пожирателям Снов Первый капитан не приказывал уходить из легиона. В эдикте об этом ничего не было. Им пришлось отказаться от своего дара и воевать с тем же оружием, какое выдавали остальным, — с мечом и болтером. Но они могли сражаться со своими братьями. Он оперся рукой о сырую темную стену. Когда-то очень давно здесь были обычные городские кварталы, и стена была сравнительно ровной, только изъеденной временем. Но сюда уже не рисковали спускаться никакие чиновники Империума. Теперь это было царство бездомных и крыс. Сам же он редко сюда поднимался: не стоило привлекать к себе внимание. Однако ему нужно было что-то есть, и обмундирование, которое он забрал из легиона, — ему разрешили взять одежду, кроме керамитового доспеха, и свежевальный нож, — уже порядком поистрепалось. Даже его физиология требовала пищи, более разнообразной и питательной, чем крысиное мясо. От пальцев побежали тонкие струйки инея. Будущее на миг приоткрылось. Нет, работу он сегодня не найдет. Возраст не довлел над ним, как над неулучшенными людьми. Он был тем, кем его сотворили, — могучим, дюжим космодесантником, призванным покорять миры, и уж всяко бы справился с разгрузкой вагонеток, перемешиванием строительного раствора или перетаскиванием тюков с товаром. Но для этого следовало выйти из подулья, а космический десантник в потрепанной одежке, ищущий подработку, вызвал бы массу закономерных вопросов. Причем после Никейского эдикта он не мог бы даже глаза им отвести. Любое псайкерское воздействие было еще рискованнее, чем прямое насилие… Тремя уровнями ниже и тремя днями раньше он прошел мимо крохотной семьи — мать и ребенок, — ютившейся в картонных упаковках. Возле спящего в куче тряпья малыша на плоском камне, заменявшем стол, лежал нехитрый обед: жареная крысятина, подвальные грибы и какое-то месиво в мисочке. Мать сидела рядом и вязала что-то при свете самодельного каганца, — должно быть, одежку для ребенка. Там он мог бы прибегнуть к своим силам; эти люди даже не вспомнили бы, что у них была еда. Но для них это значило голодную смерть. Севатар бы, конечно, именно так бы и поступил. Фел Жарост припомнил их последнюю встречу, когда его изгнали из легиона. Тогда Севатарион схватил его за горло, а он ударил его псайканой — и напоролся на отпор. Слабый отпор, неумелый. Опытный библиарий — Пожиратель Снов — легко бы справился с необученным, хотя и потенциально очень могущественным новичком. Но Фел Жарост предпочел уйти. Да, Севатарион бы украл эту пищу. Он воровал жратву, когда был беспризорником на Нострамо, и в душе он все еще жил на грязных и лишенных света улицах уничтоженной планеты. Терранцы Восьмого были ничем не лучше новоприбывших с Нострамо, и сейчас Фелу Жаросту не было разницы, поступать по-нострамски или по-террански. Иногда ему хотелось верить, что они, терранцы, чем-то лучше. На самом деле разницы не было никакой. Он снова спустился на нижние уровни, — логово у него было обустроено на самом нижнем, хотя он чувствовал под собой еще ходы. Но они были слишком тесными для его громоздкого тела. Люди здесь больше напоминали крыс — и телом, и душой, передвигаясь в основном на четвереньках, а свет почти никогда не загорался. Он воспринимал их не глазами и не на слух, как большинство местных, а варп-зрением — и заодно слышал их мысли. Короткие, сухие, редуцированные до нескольких внятных образов, крутившихся вокруг еды и обскуры, точнее, ее дешевых заменителей, и страха перед бандами, которые терроризировали подулье. Его собственные мысли тоже крутились вокруг еды. Он не ел уже очень давно и ни о чем другом просто не мог думать. И когда торговец обскурой спустился с одного из уровней повыше, Фел Жарост решился. — Я пришел за тобой. Он вряд ли понял, что услышал. Словарный запас этих существ был немногим больше, чем у крыс. Поколениями они обитали в темноте среди жестокости, голода и страха, размножались, почти не зная родительской привязанности, воровали, грызли, курили обскуру… Если бы он начал убивать их, они бы скоро просекли, что им грозит опасность, и стали бы осторожнее. Но смерть торговца обскурой никто и не заметит, разве что порадуются. Не будет этого — с верхних уровней спустится другой… Свежевальный нож чиркнул по горлу, перерезая глотку. Горячая кровь брызнула на пальцы. Человек забулькал, заскреб ногами по земляному полу, хрипя, обмяк — Фел Жарост держал его на одной руке, его тощая туша весила совсем немного. Как давно он не прикасался ни к чему теплому… Он приник к распахнутому горлу и присосался к перерезанным артериям. Вместе с кровью в него хлынули последние воспоминания этого человека. Порция, скудная плата, порция, еще порция, конкуренция, девки из Кусачих Мышей подмяли под себя их дело, — поймать и трахнуть одну, под обскурой этого особенно сильно хочется, — порция, придется лезть вниз… Сделав еще один глоток, Фел Жарост облизнулся и принялся свежевать тушу. Он сожалел только об одном: с нее больше нечего взять. Обскура его не интересовала, а одежда ему не подходила по размеру. Что ж, в карманах позвякивало несколько мелких монет, — авось пригодятся. Бывший Повелитель Ночи цинично ухмыльнулся. С десяти торговцев обскурой, кроме мяса, можно будет набрать достаточно монеток на новые штаны. Хуже с обувью. Впрочем, обувь он как-нибудь смастерит сам. Скелет и требуха отправились в канализационный сток, который никто и никогда не будет проверять, — даже если этого подонка и вздумают искать. Если, паче чаяния, он кому-то нужен… Тряпки он бросил прямо на дороге. В темноте кровавые пятна не видны. Туши хватило на несколько дней. Более чем. Ему пришлось есть чаще и больше, чем он привык, из-за того, что мясо начинало разлагаться. Протухать. И еще неделю он бездумно бродил по подземельям, развлекаясь тем, что подслушивал мысли людей. Узнать тут можно было мало чего — до нижних уровней не доходили никакие новости. Ему хотелось бы увидеть, пусть и чужими глазами, солнце, услышать шум городской толпы и моторов, вдохнуть запахи фицелина, прометия и здорового чистого тела. Может быть, на поверхности ему удалось бы подслушать другие мысли. Где-то же жили люди, для которых играет музыка, которые заняты полезными делами. Или хотя бы преступники, которые воровали и грабили с размахом, а не довольствовались нищими монетками и огрызками. А на исходе этой недели он наткнулся на бурное выяснение отношений. Девица из Кусачих Крыс яростно спорила, угрожая ножом какому-то парню. Тот тоже выхватил нож. У него нож был самодельный, из осколка бутылки, у нее — настоящий стальной, но в очень плохом состоянии. Фел Жарост про себя подивился проворству и лихости этих людишек, которые не боялись атаковать друг друга с таким ненадежным оружием. Осколок стекла вошел девице в грудь, но в тот же момент ее нож пропорол ему лицо. Тяжело дыша, раненые враги кружили один вокруг другого. Когда они закончат, можно будет дождаться, пока уйдет победитель, и попировать побежденным. Однако ни Кусачая Крыса, ни ее визави не собирались убивать друг друга. Она хотела получить с него долг за обскуру, он — новую дозу. Стекляшка с треском сломалась, и наркоман бросился бежать. Девица, хрипя, поспешила за ним. — Я пришел за тобой, — произнес Фел Жарост, выступая из-за угла. — Чего тебе, урод? — буркнула она. Он почти согласился с ней, потом сообразил, что она не видит его как следует. На этом уровне еще бывали люмены — для обслуживания канализационных путей, но они еле мигали, а многие не работали, и в полумраке бандитка не осознавала, с кем столкнулась. И она, и ее противник привыкли, что их банды держат в страхе жителей подулья. Ему не было до этого дела. Если подумать, она не ошиблась: он был уродом. Для неулучшенных — потому что космодесантников и вправду делали уродами, только особо почитаемыми. Для своих — потому что псайкер. Для братьев — потому что изгнан из легиона. Вне закона. Вне жизни. Она успела дернуться и даже отмахнуться своей ржавой железкой, когда свежевальный нож перерезал ей горло. Ее кровь была более сильной и здоровой; в отличие от того, первого, она не сидела сама на обскуре. И мысли у нее были разнообразнее, и опыт жизни показался Фелу Жаросту немного похожим на его собственный. Банда, подруги, постель королевы, склоки и сплетни за спиной, желание больше заработать, недовольство поставками и качеством обскуры, раздражение на должников… Впрочем, насчет постели он погорячился. Примарх никого из сыновей не подпускал к себе близко. Ему это и не нужно было. Фел Жарост отлично слышал его мысли, и они были мыслями безумца. Что-то темное и гибельное ворочалось под личностью его генетического отца, и недалек тот день, когда оно вырвется и поглотит его, разрушая легион. К тому дню, когда Фел Жарост покидал «Сумрак», и разумы, и души его братьев уже были отравлены безумием отца. У торговки была тяжелая, прочная кожаная куртка, украшенная металлическими бляхами и шипами. Фел Жарост взял ее себе, хотел было что-нибудь из нее смастерить, но так и не нашел, как подступиться. Тогда он поднялся на уровень выше, нашел семью, у которой не стал красть еду, — оба, и мать, и ребенок, спали на картонках, — и положил куртку рядом с ними. Он начинал втягиваться. Охота на людей оказалась довольно забавным, азартным делом. Кусачие Крысы, по его мнению, были приятнее на вкус и мягче, их конкуренты неизменно оказывались насквозь пропитанными обскурой жилистыми мужиками, изможденными и издающими тяжелый запах немытого тела, к тому же зараженными паразитами. Впрочем, проблему с этим он решил. Просто не нужно есть их сырыми. Их убогое тряпье неплохо горело, если его поджечь щелчком пальцев. Правда, быстро прогорало, но мясо за это время успевало отчасти прожариться. А больше Фелу Жаросту и не надо было. Как-то раз ему повезло. На его уровень спустилось двое громил ростом примерно с него самого — но не астартес. Один был огрином, другой — с сильными аугметическими улучшениями. Что толкнуло их на разбойный промысел? Огрин мог бы служить в Имперской Армии, победоносно шествовать по Галактике. Второй наверняка уже служил там же или в вооруженной охранке какого-нибудь богача. Видимо, оба проштрафились. Интересно, в чем. От драки с ними Фел Жарост получил удовольствие. Он не прибегал к псайкане. Видит Император, он уже забыл, как это — испытывать чистейшую радость боя, сражаться, разбивая в кровь костяшки пальцев, слышать скрежет лезвия о лезвие, и наконец ощущать, как его нож входит в тело с жутким хрустом, пробивая грудину. А потом впиваться зубами в бычьи шеи, ощущая, как уходит из них биение жизни, и глоток за глотком пить свежую, густую кровь… Эти двое уж давно не служили, — какие-то остаточные воспоминания Фел Жарост успел считать, но очень немного. Их послал смотрящий — тот, кому платили дань банды торговцев наркотиками, обеспокоенный частыми исчезновениями. Сами торгаши его не интересовали, а вот наркота и выручка за нее — еще как. Ну, пусть приходит лично, про себя усмехнулся Фел Жарост. Проясним. Но до этого неплохо бы прислать еще несколько таких парочек. Мяса с них много, надолго хватит. Опять же шмотки. Аугментированный, видимо, старший в паре, носил отличную кожаную куртку, разве что с разрезом от ножа, но на него можно махнуть рукой. У обоих были удобные комбинезоны с карманами карго — да это куда как получше, чем штаны от мундира! А у огрина оказались целые и подходящие по размеру сапоги. Фел Жарост сразу надел их и скептически обозрел туши. Пожалуй, я даже не успею слопать все это добро, раздумывал он. На кораблях легиона, помнится, хотя бы имелись рефрижераторы… Отдать, что ли, кусок тем двоим, не крысятиной же одной должен жить человек? Он подошел к ним, поскрипывая курткой. В этот раз они не спали. Они упали на колени при виде него. — Не бойтесь, — обещал он, — вас я не съем. С вас никакого навара. Чтоб меня, подумал он. Мало того, что я шучу, так еще шучу почти так же пошло, как эта гнусная задница Севатарион. — Король, — шепот разнесся, отражаясь от стен, и от него зашатался стоячий промозглый воздух. — Король Подземелья… Вокруг него собрались люди, и все новые и новые жители подулья подтягивались к толпе. Неверный свет крошечного каганца бросал на лица колеблющиеся отсветы. Жалкие, тощие крысиные лица, никогда не умевшие улыбаться. Изможденные тела, едва прикрытые грязной рваниной. — Что вам нужно? — спросил Фел Жарост с поднимающейся волной раздражения. Один из подульцев протиснулся к нему, собрав на плечо целый слой толстой липкой плесени со стены, и закашлялся. На губах выступила кровавая пена. Он умирал, и Фел Жарост отчетливо видел смерть за его плечами. Но в нем не было ни боли, ни страха. — Король Подземелья, — выговорил он. В груди у него захрипело и забулькало, — это воздух носился по кавернам в гниющих легких. — Наш спаситель. Наш защитник. Укрой нас от них. — От кого? — Ты знаешь. Они несут сюда смерть и яд. Ты нас спасаешь. Наш король. — Я не король, — прорычал Фел Жарост, ошарашенный и охваченный бессильной досадой. — Я изгнанник, я вне закона, я никого не спасаю! Я просто хотел жрать! — Король, — повторяли голоса. Сначала шепотом, потом громче, и наконец, кто-то заорал во все горло: — Король! Фел Жарост отвернулся и побрел к себе — туда, на самый нижний уровень, где он устроил себе жилище из старых упаковок и очаг из битых кирпичей, где после очередного убийства целыми днями сидел, привалившись к липкой стене, и прислушивался к возне крыс и людей хуже крыс под собой. В спину ему сырым подвальным сквозняком веял шепот множества губ: — Король Подземелья! Наш Король! Ему хотелось скрыться, исчезнуть и никогда не видеть глаза этих людей. Потому что он впервые видел, чтобы в глазах, обращенных на него, было такое выражение. Надежда. Они смотрели на него с надеждой.