в багровых тонах

      — я хочу домой.       у саши лицо потерянное и голос срывается; он ногтями царапает исколотые руки и поднимает пустые глаза — зрачок расплывается по радужке.       — я хочу домой, миша.       мише ему сказать нечего.       миша ведь понимает, что не о квартире на невском саша говорит — она домом не была ни для одного из них.       миша ведь понимает, что метафорический «дом» — это про империю, которую он в щепки разнёс. про дворцы, которые теперь стали бездушными музеями, собственностью государства. про те времена, когда у саши вены под кожей не просвечивали и не валялись по углам использованные шприцы; миша старательно выгребает их каждые выходные, но не особо это помогает.       про робкие поначалу поцелуи, которые они друг у друга быстро в закоулках крали — лишь бы не увидел никто.       метафорический «дом» — это про всё то, что он у саши забрал.       — просто верни меня обратно, блять!       а девяностые на дворе близятся к концу.       имперское солнце зашло за горизонт давно, но мише кажется, что это было буквально вчера. для саши между империей и федерацией — целое минное поле под названием «советский союз».       миша переворачивает календарь на девяносто восьмой год. лучше не становится — только хуже.       саша всех питерских наркоманов в лицо знает; они его тоже. и мишу знают — кто ещё шурочку с думской утягивает стабильно пятничными вечерами? точно не пушкин.       только саша что александра сергеевича, что михаила юрьевича в лицо не узнает — и ему хорошо. ему так хорошо, что целые несколько часов он не пытается разбить тарелку о мишину голову или выгнать его за порог; миша слушает его въёбанный бред и никак не решается сравнить это с маленькой победой.       не решается сказать, что всё исправит. ему и исправлять-то нечего — всё в руинах. новое строить? а строить у миши не получается; у него ломать — безоговорочный талант.       сашу он терпеливо заново по кусочкам собрать пытается, конечно. только саша — этот даже в таком состоянии возмутительно гордый упрямец — снова принципиально рассыпается у него в руках.       и слова «сдаваться» у миши в лексиконе, конечно, нет.       и миша, конечно, приезжает снова. и саша, конечно, снова шлёт его нахуй или несёт очередной бред — это становится рутинным, но ни каплю спокойствия не приносит.       а миша домой ведь хочет не меньше.       к братьям, к залитым солнцем полям, к безграничной свободе, которую у него раз за разом отбирали, к кусочку наивного детства, который чудом успел захватить…       к саше, который смотрел на него, как на свой мир: с тёплой нежностью — не со странной смесью ненависти и испуга.       миша домой хочет не меньше и старается верить, что однажды туда вернётся.       только саша кричит, чтобы он убирался отсюда нахуй и адрес его забыл, и видеть я тебя больше не хочу, москва; а потом его снова в туалете от отходняка выворачивает так, что слёзы выступают на глазах.       только миша смотрит за этим из коридора, и грешным делом закрадывается:       что, если домой из них не вернётся никто?