Зависимый

      Поначалу все казалось Диме крайне…       Забавным.       Приятное ощущение образовавшегося в крови адреналина, которое, словно наркотик, теплом вальяжно расплывалось по всему его телу, нравилось все больше. Огромная сцена, слепящие глаза софиты, даже то, как он во время своей партии остервенело бил по клавишам синтезатора, ныряя в четкие биты музыки с головой, полностью растворяясь, — все это заставляло его сердце разрываться от переизбытка накативших чувств. Позади него — басист и ударник, парни, лица которых он давно забыл; впереди — натянувшаяся на напряженной спине черная рубашка с идиотски соблазнительном декольте. Он зависим. Матвеев едва ли мог провести невидимую грань, когда мимолетная заинтересованность плавно переросла в увлеченность, настоящую зависимость. Зависим от музыки и от этого чертовски привлекательного человека. Он надеялся, что Олег не знал. По крайней мере старательно делал вид, что не замечал мимолетных изучающих, почти раздевающих взглядов клавишника.       Дима неосознанно затаил дыхание, упрямо борясь с острым желанием, почти навязчивой необходимостью, увидеть его лицо, скрытое за спадающими, слегка вьющимися, прядками волос, почувствовать на себе взгляд ртутных глаз, какой-то особенно теплый, родной. Где-то на задворках собственной души надеялся, что Шепс смотрел так только на него: согревая одним только взглядом, вселяющим надежду и желание жить. Захотелось схватить гитариста за руку, прервать злосчастное чертовски красивое гитарное соло, написанное Матвеевым специально для него, чтобы в конце-концов…       Чтобы что?       Признавать пошлость собственных мыслей и желаний не хотелось, потому что по общественным меркам это «ненормально» и «неправильно», к слову, быть «неправильным» тоже не хотелось. Уже будучи ненормальным, он ненавидел себя за это, до стекающей по запястьям крови ненавидел. Но его всегда кто-то спасал от жгучей ненависти, не требуя ничего взаймы. Взгляд усталых, до боли знакомых глаз, яблочный запах от легких волн волос и легкая улыбка с шрамом над верхней губой — Матвеев просто поддался искушению, посмел подумать, что эти искренние доброта и забота принадлежат только ему, посмел присвоить себе внутреннюю музыку и любовь этого в какой-то мере странного, почти такого же ненормального человека.       В конце-концов, Дима действительно хочет Олега поцеловать с нежностью, с которой только способен, которая только в нем есть. Ведь все, что только существует в мире, все, что есть в самом Матвееве — все принадлежит Шепсу. И сам он — тоже его. Юноша чувствовал на каком-то ментальном уровне, как рад в эту минуту Олежа, как в непривычном для себя экстазе он особенно нежно зажимает аккорд, как ловко пальцы скользят по грифу гитары, чтобы зажать другой и как быстро стучит его сердце, почти выпрыгивая из груди. Улыбка, скрытая под каскадом ниспадающих волос, расцвела на лице Шепса, завораживая своим особенным очарованием.       Музыка, страсть к музыке, нарастающая волна экстаза — и так по кругу. И как же не хотелось, чтобы этот круг, эту красную нить между ними, прервало время.       Возникшая эйфория насквозь прошибла грудь, от голоса Олежи волосы на затылке встали дыбом, мурашки пробежали вверх по позвоночнику. Шепс пел очень тихо, почти шепча в микрофон, и черная облегающая рубашка, закатанная по самые локти, и это до идиотизма соблазнительное декольте придавали ему особый шарм. Матвеев про себя подумал, что гитарист сейчас особенно красив, особенно когда задорный огонек в его глазах случайно скользнул в полутьму, где одинокий клавишник одержимо бьет по черным и белым клавишам. Юноша невольно скользит взглядом по выступившим из-за возникшего напряжения венам на руках, подняв взгляд чуть выше, уловил, как быстро двинулся кадык, и как чертовски медленно стекает по виску капля пота, огибая подбородок. Только потом Дима осмелился посмотреть в глаза смотрящего прямо на него Олега, заметно зарделся от бесстыдно возникших в голове образов, пожалев.       Зависимый.       Сольная партия Олега волновала сердца и будоражила что-то в глубине души Димы. Когда началась их совместная партия, мир будто остановился — Матвеев больше не слышал восторженного визга фанатов, не видел ничего дальше огороженной под сценой площадки и нижнего света — все лишнее исчезло, остались только стук сердца вперемешку с голосом Шепса в ушах и взгляда игривых глаз. Олег сошел на почти неслышный шепот, и Дима вдруг подумал, что тот поет эту часть песни для него. Текст о красивой любви, какая бывает только в книгах, об разрывающей душу печали и надежде на будущее — только сейчас он понял, насколько эта песня на самом деле сентиментальная, до противного описывающая его…       Вдвоем они пели не впервые, но почему-то именно сейчас, в ту самую секунду, когда Дима с особенным отчаянием ударил пальцами по аккорду, она обрела смысл. Дальше была тишина, темнота и сбивающая с ног слабость. Музыка не прерывалась ни на секунду, завершив кульминацию и плавно идя на спад, но никто не пел: два солиста лишь молча смотрели друг на друга, обмениваясь взглядами, по-новому теплыми.       — Ты сумасшедший! — Рассмеялся Олег.       — Я «ненормальный» — это совсем другое, Олеж.       Он бросился к нему, теперь уже не боясь с самим собой. Он проиграл, сейчас, в минуту, когда руками обвил шею гитариста, уткнувшись носом в плавные завитки волос. Яблочный запах ненавязчивым шлейфом ударил в нос, хотелось прижаться ещё сильнее, чтобы вдыхать этот аромат снова и снова. Олег обнимал в ответ, по-новому крепко, большими ладонями поглаживая хрупкую спину, большими пальцами ведя вверх по позвоночнику.       — Я идиот, ты знаешь? — Прокричал Дима.       — Конечно, кто ещё кроме тебя в здравом уме будет писать такие сентиментальные тексты, а потом радоваться, что получилась какая-то ерунда!       — Только я?       — Только ты! — Расхохотался Олег, но Дима уже ничего не слышал: кровь бешено билась о виски и сердце стучало так громко, так странно приятно.       Олег не целовал его, просто едва коснулся губами его губ, прошептав что-то невнятное в секунду, прежде чем сделал вдох, позволяя Матвееву поцеловать себя. Это было хорошо, это было красиво и до удури приятно. Отныне сентябрь, суббота и эта песня — самые ценные вещи в жизни молодого клавишника.