Запись без даты

      «Вчера я много пил, стараясь забыться. И позавчера тоже. Поэтому последние несколько дней записей пропущены. Мне не нравится проставлять даты, время идёт слишком быстро, когда за ним следишь. Больше я делать этого не буду.       Не помню, что наговорил прошлым вечером Хайтаму, но я только проснулся и сразу засел за дневник. Он куда-то ушёл, а в одиночестве мысли гложут. Не так сильно после попойки, как могли бы, но неприятно. Как всегда нашёл на тумбочке настойку от похмелья и еду.       Ненавижу, когда он заботится обо мне. Проще считать его бесчувственной глыбой. Так хотя бы не остаётся надежды на взаимность.       Что бы ещё написать? Люди часто говорят, что нужно радоваться мелочам. Сейчас я чувствую, как мне в спину светит яркое утреннее солнце и от этого тепла на душе чуточку легче. Я бы хотел, чтобы меня грели объят-»       Запись обрывается небольшой кляксой рядом с последней буквой и линией на всю страницу, будто кто-то резко закрыл дневник.       «Вчера я сотворил самую отвратительную вещь в своей жизни.       Хайтам прервал меня в прошлый раз тем, что постучался в дверь. Он редко так делает. Вёл себя так непривычно, как будто слов подобрать не мог. Я давно с ним живу, но даже дома он практически всё время остаётся серьёзным и холодным. Он долго ходил вокруг да около, пытался мне намекнуть на события прошлого вечера, но я не помнил ничего.       Страшно смотреть, как у спокойных людей рушится выдержка. Никогда не слышал, чтобы Хайтам звучал так взволнованно и разбито одновременно, хоть у него и получилось скрыть это почти полностью.       Он сказал, что я, еле стоя на ногах, предложил ему встречаться на спор. Тогда в моей голове и начало что-то проясняться. Как я кричал на всю улицу, что устал от его безразличия и что смогу морозиться дольше, чем он. Я сам совершил эту ошибку, мне нужно было продержаться без чувства дольше него, но я проиграл задолго до начала.       Я такой отвратительный, я обманываю его. Обманываю человека, которого люблю».       Углы листов смяты, а контур надорван в некоторых местах. Кто-то размашистым почерком водил пером над дневником, стараясь вычертить на бумаге свои эмоции.       «Он точно надо мной издевается. Может быть, он давно раскусил меня и сейчас просто старается причинить как можно больше неудобств? За то, что я сижу у него на шее? Что спорю с ним? Почему он так сильно заботится обо мне?       Никогда не замечал за Хайтамом любви к физическому контакту, но как только мы обговорили, что спор в силе, он как с цепи сорвался. Если бы мне давали одну мору каждый раз, когда он переплетает со мной пальцы, я бы уже мог съехать».       Текст дальше неразличим из-за огромного тёмно-синего пятна, будто кто-то случайно опрокинул чернильницу. Следующие несколько листов пусты от записей.       «Он постоянно обнимает меня сзади, я чувствую в такие моменты, как глубоко он дышит и насколько быстро бьётся его сердце. Мне кажется, что ещё немного, и я выведу всё на следующий уровень. Я не могу удержаться, чтобы не целовать его. Но мне обидно от осознания, что все наши поцелуи будут фальшивыми.       Я обманываю себя и в глубине души надеюсь, что это всё окажется настоящим. В моей жизни было столько разочарований и предательств, каждый раз я оставался один, хоть и думал, что рядом есть близкие люди. Даже моей матери не было до меня дела. Почему тогда Хайтаму должно быть?       У нас всегда была общая спальня, но сейчас то, как мирно он спит рядом, кажется слишком интимным. Пусть это и другая кровать, я бы всё отдал, чтобы также спокойно заснуть прямо сейчас».       Запись сделана аккуратным почерком, на краю листа осталось несколько капель застывшего мутного воска.       «Мой мир разрушен. Мой первый в жизни поцелуй был фальшивкой. Пусть и от того, к кому я уже давно питаю крепкие чувства, но я знаю, что это было сделано на спор.       Мы просто сидели в библиотеке, когда он позвал меня по имени. В его голосе сквозила подкупающая нежность и я был готов сделать в тот момент всё, что он скажет. Никогда прежде не видел, чтобы Хайтам осматривался по сторонам с таким беспокойством. Почему рядом никого не было? Это могло бы остановить нас обоих.       Мне стыдно от того, что, хоть он и поцеловал первым, я впивался в его губы после яростно и страстно. Это так глупо, я такой слабый перед ним.       Несмотря на обиду, что всё это ненастоящее, у меня зависимость от его горячего дыхания. Я хочу снова и снова проживать момент, когда он шепчет что-то мне на ухо. Хочу, чтобы он касался меня раз за разом, заходя всё дальше.       Это так отвратительно, я такой отвратительный».       Буквы поползли разводами под засохшими каплями. Часть из них розовая, пропитавшая страницу запахом вина, а часть — прозрачные кляксы.       «Я отдался этому мужчине. Он так проникновенно шептал слова любви, пока мы сливались воедино, что я поверил. Было больно засыпать в его объятиях после этого. Такое не может быть правдой, он мне за что-то мстит. Я буду верить, что Хайтам жестокий человек, играющий с моими чувствами только ради самоутверждения. Его любовь не может быть правдой.       Потому что, если окажется, что это так, то всё время я истязал человека, который меня любит.       Я хочу снова почувствовать твои горячие ладони, оказаться под тобой без одежды и прижиматься ближе. Чувствовать твоё дыхание и стонать тебе в поцелуи. Как тяжело обманывать себя».       Между страницами аккуратно вложен конверт со вскрытой печатью. Письмо внутри написано каллиграфическим почерком, хоть буквы то и дело скачут по строчкам.       «Дорогой Кавех, я пишу тебе уже далеко не первый раз, но не получаю ответа. Я не уверен, что мои письма доходят, а возможности так просто пуститься за тобой вслед у меня сейчас нет.       Я не знаю, почему ты уехал не попрощавшись. Неужели тебя настолько увлекло исследование пустыни? Ты мог поделится со мной своими мыслями и мы придумали бы что-то, чтобы отправиться туда вместе. Можешь упрямиться сколько угодно, но это очень опасно.       Дело в глупом споре? Я устал гадать, больше ничего не приходит на ум. Я очень скучаю, Кавех. Вернись, пожалуйста. Я проиграл тебе, я тебя люблю».       Письмо осталось лежать на столе, пока Аль-Хайтам судорожно собирался в экспедицию, больше не в силах терпеть одиночество.       «Он приехал за мной с другого конца Сумеру, искал несколько дней по песчаным дюнам, чтобы сказать, как сильно любит. Он впился в мои губы в тот момент, когда увидел. Между зубами чувствовались противно скрипящие песчинки, но тогда я не замечал их.       Я был идиотом, считая Хайтама жестоким. Меня всё ещё разрывает ужасная душевная боль и я не знаю, куда от неё спрятаться. Горло от слёз сдавливает так, что не получается вдохнуть. Поэтому я пишу сюда. Больше некуда выплеснуть чувства, которые распирают изнутри.       И всё же сейчас мой возлюбленный спит рядом, всего в паре метров, и любит меня искренне. Я пойду прятаться от окружающей меня боли в его объятиях. Теперь всё будет лучше, потому что я верю».       Записи становятся всё менее частыми и мрачными, пока дневник не остаётся пылиться в ящике стола на долгие годы. Теперь Кавеху есть с кем поделиться мыслями.