Уроки рисования

– А госпожа знает толк в извращениях, – посмеивается Лини, приподнимаясь на локтях – и тут же коротко охает, рефлекторно вздрагивая, когда обмакнутый в холодную элементальную краску палец дотрагивается до его живота. Шумный, тепло улыбается Люмин. Это хорошо. В маленькой спальне на втором этаже дома в адептовой обители царит ночной полумрак, только свет от единственной прикроватной лампы мягким золотом ложится на чужую бледную кожу и мерцает в сиреневых глазах; длинные тени пляшут на полу, стекают по углу кровати и прячут за густой челкой половину лица. Лини лежит-полусидит у самого края, носками упираясь в пол, и смотрит-смотрит на нее так пристально, чуть приоткрыв рот, пока она раз за разом макает пальцы в баночку у его левой ладони и наносит на низ чужого живота рисунок сердца и пяти семян – и каждый раз, как она до него дотрагивается, он мелко вздрагивает и вдыхает чуть шумнее обычного. А Люмин сидит на коленях перед ним и рисует, довольная, как сытая кошка. Дендро-мазь самую малость холодит кончики пальцев и током пробивает куда-то в грудную клетку и в голову, едва ощутимо туманя сознание. Рецепт и наговор она у Лизы добыла. Ведьма, услышав просьбу Путешественницы, только хихикнула тихонько – мол, так вот, значит, чем наша драгоценная героиня на досуге занимается – и улыбнулась так… понимающе. И быстро написала инструкцию на листочке, а потом будто бы невзначай добавила, что рецепт самодельный и проверенный не раз на практике. Для кого заговоренная мазь предназначалась, женщина спрашивать тактично не стала. Не библиотекарша, а золото. Рисунок еще не готов, но Люмин не удерживается – легонько и аккуратно, так, чтобы не задеть ненароком изумрудную полоску, тычет чистый участок кожи рядом и пускает маленький заряд электро; Лини тут же дергается и охает, и распахнутые глаза блестят в тусклом свете. – А ты говорил, "да дома можно", "да никто не услышит", "да мы тихо", – беззлобно передразнивает его девушка, стряхивая последние искорки с руки и вновь макая пальцы в краску, – ай-яй-яй, господин фокусник, переоцениваем себя! – Такая мощность используемых в процессе зелий при расчетах не предполагалась, – хрипло парирует юноша. Люмин фырчит, отползает на полшага назад и легко-легко, чтобы не оставить следов, прикусывает его за внутреннюю сторону бедра – и сразу зализывает, беззвучно посмеиваясь над тем, как Лини коротко айкает и нарочито шумно выдыхает носом, недовольный. – Понял, понял, – он театрально закатывает глаза, но вспыхнувшие щеки выдают его с головой, – признаю свою неправоту. – То-то же. Лини фыркает. Люмин возвращается к рисованию. Пара мазков, и она замыкает контур сердца, прижимает палец пять раз, оставляя отпечатки-"семена", легонько дует на рисунок и отстраняется, оценивая работу. М-да… толщина линии неровная, местами то пожирнее, то потоньше, но… в целом, прям полноценных разрывов нет, значит, сила никуда не выльется и ничего не сломается – значит, в принципе неплохо. Для первого раза, учитывая общие художественные способности Путешественницы, можно даже сказать, что хорошо. Но подтянуть навык определенно стоит. Будет идеально, если некая личность не откажется еще какое-то время побыть ей живым мольбертом… – Ц-ц-ц, ma chérie, отвлекаешься, – Лини садится и наклоняется к ней, и свет теперь падает ему на спину, оставляя лицо в тени – и глаза от этого у него становятся совсем темные, и у Люмин резко сухо во рту, – перед тобой величайший фокусник Фонтейна во всей его красе, а твои мысли не сосредоточены целиком и полностью на нем. Нехорошо, дорогая моя, нехорошо. – О, ты понял все совсем не так, дорогой, – Люмин улыбается в ответ ему так невинно, как только может, и отчаянно давит рвущийся из груди предвкушающий-восторженный смех, – я лишь думала о том, что линии у меня выходят несколько неровно. Мне не хватает практики. Но вот беда, для этой самой практики мне необходим холст, и я только гадала, согласишься ли ты побыть им? Но готовься заранее к тому, что сеансов практики мне понадобится несколько. За один раз рисовать не научишься. – И сколько же… сеансов, – он переходит на вкрадчивый шепот, и Люмин облизывает губы – чужие зрачки моментально расширяются, – понадобится для освоения всех премудростей этого непростого искусства? – Не знаю, – таким же шепотом отвечает девушка, чуть склоняя голову к плечу и якобы в задумчивости отводя взгляд, – несколько. У господина величайшего фокусника есть возражения? И "не нарочно" ведет кончиком пальца по чужому бедру, вырисовывая сердечко на чулке. Снова смотрит на Лини. Взгляд у того совершенно темный, а Люмин только улыбается в ответ, бессловно ехидничая – бесись-бесись, любовь моя, ничего ты мне не сделаешь, мы не на это сегодня договаривались. Как-нибудь в другой раз все свое "фи" мне выскажешь. Игра в гляделки продолжается еще секунды две. – Никаких, – и Лини сдается первым, выпрямляясь. Люмин довольно ухмыляется. Она завинчивает крышку на баночке с мазью и отставляет ту на прикроватный столик к лампе; следующим шагом по инструкции нужно просто уколоть рисунок небольшим зарядом электро для активации и все, можно развлекаться, но Люмин не спешит. Люмин садится на колени перед Лини, глядя на него теперь снизу вверх, и смотрит. Пялится, точнее. Бесстыдно, чувствуя, как внизу живота скапливается жар, и сглатывая слюну, пялится. Он сидит перед ней почти что совершенно нагой, только нижнее белье, чулки и ремешки на бедрах остались от костюма – остальная одежда сложена на стуле аккуратной стопочкой словно нарочно в противовес платью, брошенному не пойми как на спинку и расправленному в последний момент в загадочном приступе жалости. Чулки эти, темно-темно-серые и полупрозрачные, переходившие в ремешки на середине бедра, изводили Люмин практически весь Фонтейн – как заметила она их в первую встречу с близнецами в порту, так они накрепко засели в мыслях и напрочь отказались отпускать. Сначала Путешественница вполне успешно приказывала себе не пялиться на человека, с которым познакомилась пять минут назад и который, вообще-то, спас ее от посещения суда в первый же день пребывания в новой нации (что за непонятные законы, почему только в первых трех числах месяца и кто додумался посчитать Паймон летающим дроном, ей до сих пор непонятно); потом наступил единственный блаженный период, когда Люмин была слишком обижена, а затем слишком зла – правда, уже не на Лини, а на безымянного предателя Спина-ди-Росулы и впоследствии Ваше, – чтобы чужие чулки портили ей жизнь; но вот потом… Потом, после всей беготни за Призрачным Горностаем, на кладбище черт дернул Паймон попросить Лини показать им фокус, и еще больший черт дернул Лини использовать в этом фокусе радужную розу. Про которую ему буквально три дня назад рассказали, что она символизирует романтические встречи и страсть. Ночью после того, как они разошлись, Люмин сидела, вертела розу в руках и думала, как ей дальше жить эту жизнь. – Люми-ин, драгоценность моя, – девушка коротко вздрагивает и промаргивается, когда Лини зовет ее, – каждая секунда, когда ты сидишь предо мной, но смотришь сквозь меня, разбивает мне сердце! – Я тут, значит, сижу, о нем думаю, а он еще и жалуется, – шутливо ворчит Путешественница, но в качестве извинения целует его колено. – Обо мне надо не думать, меня надо любить, – усмехается юноша, – и что же хорошего ты успела надумать обо мне? – Что тот трюк с радужной розой был подлостью с твоей стороны, – следующий поцелуй достается уже оголенной коже между ремешками, и тихий смех обрывается коротким аханьем, – ты втыкаешь мне розу в шарф и уходишь довольный, а я потом всю ночь сижу и думаю, что ты имел в виду и что мне теперь с этим делать. – Mon coeur, не ты одна! – смеется Лини и дрожаще выдыхает, когда девушка целует его в бедро прямо около паха и втягивает кожу – останется гематома, – сестра и брат мои свидетели, когда я возвратился домой, я всю ночь до рассвета пролежал лицом в подушку. Поначалу я даже совершенно по-детски в нее пищал, но Линетт поклялась, что задушит меня ею же, если я не дам ей спать, и что никто в семье ее за это не осудит. – Полагаю, пищать ты перестал? – Как видишь, моя драгоценная, – он театрально разводит руками, удерживая равновесие, – я все еще жив и сижу перед тобой, а зна- Он сдавленно охает и хватается за край кровати, когда Люмин целует его член сквозь белье и надавливает кончиком языка. – M-mon coeur, даже договорить не дашь? – выдыхает он в притворной обиде – а у самого дыхание сбитое, тяжелое, и в потемневших фиалковых глазах свет от лампы пляшет лихими огоньками. – Не дам, – Люмин отстраняется и по-хозяйски складывает локти на чужих коленях, – кто-то ведь только что говорил, что с ним нужно не болтать, его нужно любить. – Ваша честь, я протестую! Фраза вырвана из контекста и звучала не так! Люмин только усмехается и ведет раскрытой ладонью по паху, зарабатывая еще один судорожный вздох. – Протест не принимается, – мурлычет она и снова оглаживает его, лениво водя костяшками пальцев вверх-вниз – Лини сильнее стискивает край матраса, сминая в пальцах простынь. – Какие нынче… несправедливые в Фонтейне суды… – Никакой справедливости, – соглашается Путешественница, – совершенно никакой. Только коррупция, – она подается вперед и ведет руками по чужим бедрам вверх, к бокам, – кумовство, – сжимает слегка за талию, прощупывая мышцы; Лини только выглядит тонким и беззащитным фокусником, а на самом деле под светлой кожей, моментально вспыхивающей краснотой при малейшем смущении юноши, прячется мускулатура гимнаста и сильного лучника, и у Люмин, наверно, скоро фетиш разовьется на его спину и плечи, – и полнейший беспросветный разврат. Лини смущенно хмыкает. В свете лампы его румянец горит еще ярче – алый жар растекается по щекам, по плечам, по шее, но Люмин знает, что и сама сейчас не лучше выглядит – загривок и уши жгутся, и сердце гулко колотится в пустой груди, отдаваясь в ушах ритмичным гулом; девушка облизывает губы и сглатывает слюну. Выдыхает ртом. Лини смотрит на нее пристально, жадно, ловит каждое ее малейшее движение, и Люмин очень-очень жарко. – Так вот, кое-кто говорил, что не нужно о нем думать, нужно его любить, – воркует она, приподнимаясь и переступая с колена на колено – хочется дотронуться до себя, но вместо этого девушка упирается руками в матрас и выпрямляется; между ее и Лини лицами остаются сантиметры, и она видит каждую длинную светлую ресницу, каждую черточку на заалевших губах, каждый развод и протуберанец в фиолетовой радужке, видит и любуется, зачарованная, – значит, я буду делать именно это. Буду любить тебя. Так сильно, что ты не сможешь наутро выйти к людям, потому что прозвище "пятнистый кот" будет как никогда оправданным. – Я даже не знаю, устрашиться мне или предвкушать, – выдыхает Лини. Люмин лукаво улыбается. – Посмотрим. Ложись. Она отстраняется и отползает на полшага назад, давая юноше свободу действий; он шумно выдыхает – девушке слышится легкое разочарование, Семеро, ну куда он такой славный, – забирается на кровать с ногами и ложится, развернувшись к Люмин боком. Девушка забирается следом и седлает его бедра – Лини, только приподнявшийся на локтях, охает и с силой жмурится на секунду, а Люмин чувствует, как чужой член упирается в нее, и улыбается довольно на выдохе. Лини чувствительный до жути, и она беззастенчиво этим пользуется и наслаждается каждый раз: достаточно только провести кончиками пальцев по внутренней стороне ладони или легонько дунуть на ушко, как он тут же вспыхивает и оборачивается на нее рывком, совершенно неискренне возмущенный чужой распущенностью и наглыми домогательствами его персоны на публике; эта же персона, правда, на той же самой публике то обнимет за талию, то дотронется коленом до колена, если судьба посадит их двоих рядом. А то и не коленом. А то и ладонью. За такое он потом краснеет от нашептываемых ему непотребств. Любое прикосновение вызывает у него реакцию. Поэтому Люмин трется об него, покачиваясь вперед-назад, и прижимает его руки к кровати, когда тот рефлекторно тянется к ней. Он смотрит на нее с немой мольбой не дразниться. Она только улыбается чуть шире, показывая зубы, в ответ. – Ma chérie, ты мучительница, – стонет нетерпеливо Лини. – Есть за мной такой грешок, – просто соглашается Люмин и снова проезжается по чужому паху, получая в награду задушенный стон, – продолжаем как по плану? Волшебное слово помнишь? – Как по плану, – ответ выходит дрожащим выдохом, – "шляпа". – Молодец. Люмин отпускает его руки и сдвигается чуть вперед, и Лини понятливо подтягивает ноги, сгибая; девушка наклоняется к нему, опираясь на локоть, почти ложась, и целует. В ее волосы тут же вплетаются чужие пальцы, а другая рука ложится между лопаток; Лини отвечает на поцелуй охотно, тянется к ней сам, прижимает ее к себе – и несдержанно стонет ей в губы, выгибаясь, когда Люмин просовывает свободную руку меж ними и колет его живот крохотным зарядом электро, активируя печать. Стимуляция пряно пахнет скошенной травой. Они отстраняются, только когда воздуха перестает хватать – Люмин приподнимается на локте, тяжело дыша, и смотрит-смотрит-засматривается, как у Лини мокро блестят ярко-красные губы и как в расширенных зрачках тонет свет; он дышит так же шумно, жадно хватает ртом воздух, раскрасневшийся, как пьяный, только косичка у левого виска целехонька, ни прядки не выбилось. Сердце колотится за ушами. Люмин целует его снова, мокро, с языком; Люмин целует его в челюсть, в скулу, прикусывает осторожно за ухо и очерчивает его кончиком языка, и гордость горячим клубком сворачивается под ребрами от его тихого постанывания. Лини ерзает под ней, а Люмин тает – чувствительный, какой же чувствительный, податливый, как разогретая в ладонях глина, отвечает на каждый поцелуй, на каждое малейшее касание, тянется к ней, бессловно прося больше; в комнате жарко, Люмин втягивает пересохшим ртом раскаленный воздух – чужое пиро разыгралось, взбудораженное. Она спускается поцелуями ниже, задерживается на шее, размечая каждый миллиметр – под подбородком, на сгибе плеча, на бьющемся пульсе, адамово яблоко, целует и лижет, всеми силами удерживаясь от того, чтобы укусить: кожа поблескивает от ее слюны, такая бледная, такая манящая, но нельзя – шея, плечи, лопатки и полоска на середине бедра в костюме открыты, и лишних взглядов куда не надо Лини не хочется. Люмин держится. Зато на ключицы это правило не распространяется, и Путешественница покрывает их поцелуями и укусами вперемешку, оставляя красные мокрые от слюны пятна россыпью – к утру потемнеют; судорожные вздохи полностью сменяются короткими стонами, под ней дрожат и мечутся, ее хватают за плечи, сдавливая их, и Люмин самодовольно улыбается в очередной укус на груди. Между ног влажно, и девушка рефлекторно пытается их свести, но выходит только сжать чужой таз – и самой застонать, когда Лини в ответ на ее движения вскидывает бедра. Люмин замирает на вдохе. Отстраняется. Выпрямляется на руках, чтобы посмотреть на парня под собой – и задыхается от восторга. Семеро, она кончит прямо сейчас, она серьезно. Она еще почти ничего не сделала, а он уже распаленный, растрепанный, волосы солнечной короной разметались по подушке, из косички выбились короткие прядки, и дышит загнанно, и взгляд у него затуманенный, умоляющий, жаждущий – Люмин не знает, то ли печать побочный эффект дала, то ли ее звездный свет течет сквозь бреши в ауре и действует, как афродизиак, то ли врожденная чувствительность Лини во всем виновата, но что бы это ни было – девушка этому по гроб жизни благодарна. В свете единственной лампы чужие щеки и плечи горят алым, и россыпь укусов на ключицах и груди наливается цветом, багровея, и внутри Люмин просыпается что-то древнее, старше нее самой, старше всего Тейвата, старше всех смертных рас – хтоническое-звездное, глядящее на распластанного под ней смертного и восторженно шепчущее мое-мое-мое космическим гулом. Она богиня, и молочным шелком выстлан ее алтарь, и ее смертный жрец смотрит на нее с восторгом, любовью и благоговением, словно правда чувствует, как в ответ на его разыгравшееся пиро вспыхивает, раскаляясь добела, ее звездная кровь. Одежда липнет к телу, хочется снять, хочется расплавить кожу, кости, сухожилия и мышцы, стать сгустком плазмы и слиться воедино, но нельзя – люди так не умеют, и она его только сожжет. Люмин титаническим усилием воли заставляет себя медленно выдохнуть, чувствуя, как воздух течет по слизистой, по языку, по губам, и лава внутри немного успокаивается, и по венам снова течет горячая кровь. Лини тянется к ней, кладет ладонь ей на скулу, и Люмин льнет к его руке, кладя свою ладонь поверх и прикрывая глаза. Его руки теплые-теплые, со старыми мозолями от лука, все в мелких-мелких шрамиках, и за каждым – история: не получившийся при отработке фокус, сломавшийся реквизит, острые ветки куста в лесу, через который он сбегал по экстренному сигналу; Люмин целует его в ладонь и смотрит ему в глаза, касается губами запястья и замирает, чувствуя пульс. Лини смотрит на нее в ответ, шумно и быстро дыша, и улыбается нежно, чуть щурясь. И оборванно стонет, когда Люмин опять проезжается по паху. Девушка отпускает его и упирается по обе стороны от его груди – Лини теряется на мгновение, не зная, куда деть руки, – и принимается тереться об него, покачиваясь; ее хватают за талию, сжимая, и Люмин чувствует себя тонкой и хрупкой – хватка у лучника сильная, и боги, как же от этого хорошо. Она, не переставая двигаться, переносит вес на одну руку и гладит свободной по чужой груди, легко-легко, невесомо, едва касаясь, рассматривает влюбленно краснеющие отметины, очерчивает выступающие ключицы, ведет ниже, ниже, оглаживает щекотно по бокам, по животу; на Лини смотреть – одно счастье: он от каждого ее движения, от каждой ее малейшей ласки жмурится, прикусывает губу, выдыхает судорожно и постанывает тихонько, и у Люмин от одного его вида тянет внизу и кровь пульсирует в ушах, но она терпит – подразниться немного, в конце концов, это святое. – Вот что с людьми дендро-реакции делают, – шутит она и тут же вздрагивает и коротко стонет, когда Лини нетерпеливо толкается в нее. Ишь ты, ершистый какой. Люмин ухмыляется уголком губ, облизывается и снова ведет пальцами по груди – и фырчит самодовольно, когда Лини распахивает глаза и смотрит на нее почти испуганно, стоит ей только провести ногтем по соску. А девушка лыбится, довольная. Она обводит ореол, темный против светлой-светлой кожи, легонько зажимает сосок двумя пальцами, массирует, выводя крохотные круги, и Лини все время смотрит на нее неотрывно, крепко держа за талию, и взгляд у него умоляющий-умоляющий; Люмин сама уже от возбуждения подрагивает, хочется стянуть мешающееся белье и оседлать Лини по-настоящему, чтобы он вошел в нее до упора, но девушка держится. Еще чуть-чуть. Еще немножечко побаловаться, еще совсем немножечко. – Какой же ты красивый, – хрипло шепчет она, – нет, в следующий… в следующий раз надо будет перед зеркалом. Оставлю рубашку и чулки твои чертовы, посажу тебя на стул к зеркалу лицом, а сама встану на колени, и я прослежу, чтобы ты смотрел на себя все время, пока не кончишь… видел бы ты себя сейчас. Надо у Шарлотты уроки фотографии взять, научусь фотографировать по-профессиональному, засниму тебя такого и оставлю себе на память. Будет мне развлечение, пока ты в Фонтейне, а я, как обычно, черт пойми где… В чужих глазах мелькает на секунду недовольство; Лини толкается в нее снова, и Люмин выгибается, громко охая – и тепло посмеивается на выдохе. Злюка. – Что, не хочешь посмотреть на себя? – поддразнивает девушка, а затем вновь опирается на обе руки и чуть-чуть ускоряется, – не стесняйся, любовь моя. На такую красоту грех не полюбоваться. – Тогда разреши… попросить об ответной услуге, – выдавливает Лини, – обычно… обычно возлюбленные оставляют локоны волос друг другу, но- уф-ф, полагаю, я могу попросить себе в подарок твой портрет?.. – Всего лишь портрет? – якобы недоуменно переспрашивает Люмин. – Без одежды. – А месье знает толк в извращениях! – хихикает она – и склоняется к самому его уху, – конечно можешь. И я даже, возможно, знаю того, кто согласится нарисовать. Она только пытается отстраниться, как Лини прихватывает ее за голову и целует, и Люмин улыбается в поцелуй – и несдержанно стонет, когда юноша начинает двигаться вместе с ней, поймав ее темп; и тут же в ее улыбку прокрадывается злорадство – они договаривались, что вести будет Люмин, а Лини может – и ему лучше так и сделать – лежать и наслаждаться происходящим, но при желании пускай, конечно, присоединяется к процессу, но… но с его-то чувствительностью и тем, как работает печать… Бедняжечка. Девушке почти становится его жалко. Скоро его нетерпеливость ему ой как аукнется. Люмин выпрямляется, упираясь руками в чужой живот, и прикрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Ладони Лини сползают ей на ягодицы; девушка опускает голову и шумно дышит носом, постанывая каждый раз, когда член сквозь одежду так хорошо давит на клитор, и ей жарко-жарко-жарко. Лини держит ее крепко, Люмин не удивится, если с утра обнаружит несколько точек-синяков там, где кожу вдавливали пальцы – маленькая непреднамеренная месть за то, как она искусала его до этого. Ей уже не терпится посмотреть. Дыхание у Лини вскоре становится отрывистым, а стоны – громче; он дрожит под ней, вскидывая бедра в темп ее движениям, и пару раз Люмин даже слышится, будто он коротко поскуливает. Хороший-хороший-хороший, гудит в ушах кровь, забрать, спрятать, съесть, мое; она, не сбавляя темп, наклоняется и касается пальцами его шеи сбоку. Под пальцами бьется пульс в так ее собственному заполошному сердцебиению. Семеро, она сейчас кончится как личность. Хороший-хороший-хороший. Нежность напополам с возбуждением плавится внутри. Еще немного, только несколько покачиваний, и Лини судорожно сжимает ее в руках, вскидывается, выгибается – и задушенный вскрик обрывается скулежом, когда юноша падает обратно, и взгляд у него ошалелый-обиженный-умоляющий, и Люмин, не выдержав, хихикает. – Что такое, любовь моя? – интересуется она в притворном недоумении, милосердно остановившись, – что-то не так? – Мучительница, – дрожаще стонет Лини, – Люмин, прошу, я уже на грани!.. – А я еще нет, – ехидничает Люмин и ласково оглаживает его по напряженному животу, – ну же, дорогой мой, будь лапочкой, разве ты не можешь потерпеть ради меня еще немножко? Лини разочарованно стонет и громко скулит, когда девушка вновь начинает двигаться без предупреждения. Люмин темп задает сразу быстрый, не церемонясь, и на этот раз не закрывает глаза – зрелище перед ней на миллион, и она впитывает каждую секунду. Дендро-волшебство не дает Лини кончить вперед нее, держит его на самом краю и не отпускает, и на него такого любо-дорого посмотреть: он мечется, дрожит крупно, хватается за Люмин, как утопающий, кусает вишневые губы – нужно в следующий раз взять помаду, думает девушка, самую красную, самую темную, какая найдется, чтобы на его крепком бледном теле ни одного неразмеченного места не осталось; челка липнет ко лбу и лезет в глаза, косичка на левом виске растрепалась совершенно, и светлые ресницы подрагивают, когда он жмурится. Он скулит-стонет, и девушке слышатся отрывистые всхлипы, и Семеро, какая жалость, что в Тейвате нет диктофонов, потому что Люмин вот прямо сейчас необходимо хоть что-нибудь для звукозаписи, а в идеале и для полноценной видеосъемки; Тейват, живо, придумай видеокамеру! Но пока видеокамеры нет, Люмин довольствуется памятью. Поэтому она смотрит-смотрит-смотрит, пристально, почти не моргая, запечатлевая в сознании поблескивание пота на чужой шее, рельеф мышц на напряженных руках – Лини, Лини, спасибо всем богам на свете, что ты лучник, а не каталист, Люмин на тебя вечно пялиться будет, – солнечную корону волос на смятой подушке, пламенный румянец на плечах и щеках; поэтому она слушает-слушает-слушает, запоминая каждый сиплый вдох, каждый дрожащий стон, каждый просящий пощады скулеж. Ей жарко, ей душно, ей хорошо, сердцебиение отдается в пустой груди, в горле, и внизу живота тянет-жжется, дрожью расходясь в бедра; еще чуть-чуть, еще совсем чуть-чуть и… Она останавливается и замирает, загнанно дыша. Собственное возбуждение пульсирует, Люмин хочется продолжить, двинуться еще несколько раз, но она держится, уронив голову на грудь. Лини тоже замирает на полувсхлипе и, кое-как приподнявшись на локте, непонимающе смотрит на нее. – Mon amour? – сипло зовет он ее и тянется к ней. Люмин переплетает с ним пальцы и подносит руку к губам, оставляя легкие поцелуи на костяшках. – Все хорошо, – шепчет она ему, отпуская, и наклоняется близко-близко, к самому лицу, – все более, чем хорошо. Она оставляет невесомый поцелуй на губах и тут же отстраняется, не давая себя поймать – и слезает с него. В другой раз она бы обязательно разделась как-нибудь красиво и грациозно, но сейчас ей совершенно не до этого – от возбуждения сводит ноги, и все, на что Люмин хватает, это просто стянуть с себя наконец-то чертовы шорты и бесцеремонно отшвырнуть их на пол – все равно их в стирку; Лини, до которого доходит смысл происходящего, коротко ахает и уставляется на нее, и взгляд у него голодный, просящий, жаждущий – Люмин думает, что ей нужно медаль дать за выдержку за то, что она не накидывается на него в ту же секунду. Она садится меж его ног, ведет ладонью по чулкам от пятки до бедра – целехонькие, ни затяжки, ни стрелки, какие молодцы, – подцепляет ремешок, мнет неторопливо в пальцах, якобы изучая, и отпускает; Лини пялится на нее, не моргая, мнет нижнюю губу, дышит тяжело и шумно носом, скулит жалобно, когда девушка в порыве игривости легонько дует на все еще закрытый бельем член, а потом, будто этого было мало, дотрагивается пальцем, самым кончиком, и надавливает, обводя головку. – Mon coeur, не дразнись, – молит он хриплым шепотом. Ну и как ему такому отказать… Люмин подхватывает белье за резинку и стягивает с чужих ног, осторожничая, чтобы не задеть края чулок и не стянуть их ненароком тоже, и отправляет в полет до пола к своим шортам. Лини остается перед ней совсем нагой, но смущения, чтобы отвернуться или хотя бы прикрыть лицо рукой, в нем ни капли не осталось, и потому он пялится на Люмин абсолютно бесстыдно, пока она пялится на него – только не на лицо – в ответ; она предвкушающе облизывается и склоняется над ним, ведет языком по пульсирующей венке, тая от чужого скулежа, обводит головку и берет в рот, придерживая член пальцами у основания. Солено. Она выпускает головку изо рта с тихим хлюпом, поднимает глаза на Лини – взгляд у того дикий. Люмин сглатывает. Выпрямляется. Подползает ближе. Забирается на чужие бедра. Упирается рукой в матрас, а другой придерживает член – и покачивается, дразнясь, водя им у самого входа. Вдыхает, прикрыв глаза. И на выдохе насаживается одним движением до конца. Лини хрипит, сжимая ее за ягодицы – точно синяки останутся, – а Люмин стонет, запрокинув голову и зажмурившись: хорошо, хорошо, по всему телу как разряд тока проходится, сводя ноги дрожью и вышибая из головы все мысли; она сидит неподвижно несколько долгих секунд, привыкая к ощущениям, а затем медленно приподнимается и опускается на пробу – ее хватают крепче, вздрогнув. Люмин переставляет руки, упираясь в чужой живот, и начинает двигаться. Она сразу берет быстрый темп, двигаясь резко, размашисто – нечего церемониться, долго она все равно не продержится; Лини вцепляется в нее так, будто умрет, если отпустит, толкается в ответ, подхватывая темп, скулит и всхлипывает при каждом толчке, перегруженный ощущениями от чрезмерной стимуляции. Люмин прикусывает губу – жарко, жарко, и внутри так полно, так хорошо, и она уже так близко, и- И ее выхлестывает, и она, дрожа, выгибается со стоном, и за гулом крови в ушах не слышно чужого вскрика. …пахнет скошенной травой. Люмин опускает плечи и роняет голову на грудь, тяжело дыша, и Лини под ней, подрагивая, изможденно вытягивает ноги и отпускает ее. Вдох, выдох; девушка устало, но довольно улыбается и укладывается на приходящего в себя юношу. – Ты молодец, – шепчет она, смазанно целуя его в скулу, – ты такой молодчина. Я люблю тебя. Я пойду налью нам воды, хорошо? Лини протестующе урчит и кладет поперек ее спины руку, и Люмин тихо смеется. – Ладно, лежу, лежу, – она приподнимается на локтях, нависая над ним, и убирает прилипшую ко лбу челку; взгляд в сиреневых глазах снова осмысленный, и в нем столько любви, что девушка не знает, как не растаяла на месте, – ты как, порядок? Тебе понравилось? – Надо продышаться, и тогда точно будет порядок, – честно сообщает Лини и улыбается светло-светло, – драгоценная моя, конечно, понравилось. Но вот только… Люмин слегка напрягается. – Ты ведь не… – Лини многозначительно отводит взгляд, – надеюсь, эта волшебная смесь у нас еще осталась? Фу ты ну ты, напугал. Люмин расслабленно выдыхает и мстительно ерошит и без того растрепанные волосы под тихий виноватый смех. – Осталась, осталась, – заверяет его девушка. – Тогда, пожалуй, мне тоже стоит взять уроки рисования. Люмин предвкушающе хихикает.