Веснушки и синяки

      Ноготь скрипит по коленке. На лице оранжево-синяя трагедия: коктейль из веснушек и недосыпа под глазами. Невыносимо хочется в кровать, отдохнуть, проваляться вечность.        — Аякс, войдите.        Этот странный мазохизм, эта непонятная привязанность к ужасному состоянию напоминают очередной депрессивный эпизод. Когда режешь бедра и плечи не потому, что это помогает, а потому, что это кажется правильным. боль, отчаянье, апатия, ложь, снова боль…        В кабинете двое. Рыжеволосый юноша со впавшими щеками и преподаватель, греющий в руках чашку. Тянется шлейф чего-то травяного, кажется, это мелисса. Пахнет знакомо, успокаивает.        — Садись. У меня не слишком много комментариев, но тебе стоит отдохнуть.        Желание оттолкнуть заботливую речь прожигает ладони. Но он покорно опускается рядом с профессором, сдерживаясь, чтобы не завалиться на его широкое плечо и не уснуть.        Но нужно держаться, потому что невыносимо правильно чувствовать себя не в порядке. И не хочется это прекращать — все ведь нормально. Кроме головных болей, мыслей о смерти, запрятанного лезвия в шкатулочке и правильного ощущения неправильности. Вроде плохо, тоскливо, откровенно хуево, но не хочется ничего менять. Это просто привычно, даже доставляет удовольствие. Приятно жалеть себя, когда есть за что.        — Твои баллы снизились в последнее время. Тебе нужно пойти на пересдачу в следующий четверг.        Хочется зарыдать.        Хотя вряд ли что-то действительно происходит. Просто пропало желание играть счастье на фронталку телефона и ставить сердечки в соцсетях. Оно всегда пропадает на рассвете, но возвращается к обеду — после позднего подъема в субботу. И подчиняешься ему, потому что это статус, это жизнь, это то, что характеризует.        — Есть ли темы, которые непонятны? В какой момент ты перестал понимать материал? — профессор тянется к папке с темами и оценками, находит его имя. Оно выведено четким, строгим почерком.        Даже если это не настоящий ты. И менять ничего не хочется, потому что так можно быть честным хотя бы наедине с собой. И хотя бы самому можно жалеть себя — поддержка нужна, но получать ее неприятно. Все такое фальшивое, совсем как боль, отчаянье, апатия, ложь… сотканное из разбитого образа. Образа, который хочется, чтоб разбили. Разорвали в клочья, разоблачили трещащую по швам правду-ложь-образ-фальшивку. И чтоб под всеми слоями отыскали тебя. А не кого-то другого, кто просто носит с тобой то же тело.        — Аякс.        — Да?        В ушах звенит усталость, глаза понемногу слипаются. Приходится опереться на стол, чтоб не повалиться на пол. Голос звучит жалко, отчаянно.        — Что происходит? — профессор Ли кажется беспокойным. Нельзя в это верить. Никому не должно быть дела до него.        — Ничего не происходит. Мне плевать на учебу с высокой колокольни, — хрипит. Лжет.        — Это не так, — профессор осторожно разворачивается, смотрит во влажные глаза.        — Это так! — Аякс подрывается было, хлопает ладонью по столу, но ноги подкашиваются. От этой глупой неудачи по лицу расстилается блестящая дорожка — первая слеза. — Не пытайтесь залезть ко мне в голову… — он шепчет в чужих руках, потому что профессор его зачем-то поймал. Не понимает, почему не оставил валяться где-то в ногах. Вообще ничего не понимает.        — Я не буду, — тихо. — Я не буду лезть в твою голову, хорошо? — слышится тиканье часов. Они как у бабушки на даче в бессонный рассвет, когда ложиться уже слишком поздно.        В ответ всхлип. Тихий, приглушенный ладонью, но усиленный осторожным поглаживанием по голове. Аякс взрывается. Утыкается в рубашку человеку, которому пожалуйста-стой-остановись не нужно доверять. Не нужно, но хочется.        Над ухом тихий шепот. Что-то непонятное, что-то неразборчивое, но что-то родное. Чжун Ли не скажет точно, когда они отдалились. Но признает, что все еще скучает по синим озорным глазам и теплым пальцам. Сейчас они совсем другие.        — Аякс, — в ответ прерывистое мычание, — все в порядке. Мы в порядке, — этого достаточно для новой порции слез.        А существования веснушчатых щек достаточно для осторожных касаний, поцелуев, любви. А их обладателю нужно всего лишь существовать, чтоб заслужить весь мир. Потому что больше ничего и не надо.        Часы продолжают тикать. На лице все еще непонятное месиво. Образ расклеился от слез, но не более.        Просто, даже будучи собой, человек останется любим. Потому что человеку нужен человек. Без исключений.