Предательница

             Ещё когда Адриан выпускает её пальцы из своей ладони, однобоко-утешительно пытается улыбнуться, расплескивает по кухне панику из широко раскрытых глаз и марионеточно-рвано закрывает дверь, отрезая их друг от друга — Маринетт понимает, что что-то не так.       Белый остро бьёт по глазам, траурным отголоском заполняет и без того большое пространство, что кажется таким пустым, чужим и недобрым — под стать модельеру, напряжённо-холодно повернутому к ней спиной, бросающему реплики властно-ровно, идеально укутывая угрозы в бархатную мягкость собственного голоса.       Маринетт чувствует, как капкан смыкает стальные челюсти, растягивая острые края ловушки по периметру комнаты — Адриан где-то наверху, затихает безвольно-кукольно, застывает восковым слепком, ожидая дальнейшего и не смеет переступить порог ограждения — там закрытая территория.       Где ему места нет.       Маринетт буравит взглядом румяные грани одинокого панкейка на широкополой тарелке — здесь даже родной аромат выпечки звучит иначе: неправильно тяжело, душит облаком муки и сахарной пудры, отзывается изнутри сладостной горечью, комом перекрывает новый вдох — напряжение забивает в мышцы стальные гвозди, заставляя узкую спину каменеть, а пальцы — конвульсивно вздрагивать.       Кухонная дверь закрыта, но не запрета — хоть сейчас уходи, беги и не оборачивайся, — но Габриэль Агрест умело плетёт паучью сеть, задевая нужные нити, по-удавьи гипнотизируя растерянную девочку, направляя её эмоции в нужную сторону, попеременно заставляя то зачарованно слушать, — то страстно отстаивать свою правду и поднимать к нему пылающие глаза, забываясь.       Модельер отвечает ей холодной усмешкой, строго разглядывает старательные линии в потрёпанном альбоме, смыкает брови на переносице как-то осуждающе — но переплёт держит уважительно, всей ладонью, а плотные страницы переворачивает бережно       и действительно смотрит.       Маринетт спотыкается об эту мысль, вжимается в деревянную спинку стула лопатками, и долго-долго сглатывает проснувшееся смущение, старательно пробуждая изнутри неприязнь ко всему происходящему — потому что человек перед ней втаптывает её чистые чувства и бесхитростные мысли каблуком идеальной туфли, кривит губы насмешливо на каждый её ответ, и шелковисто-мягко опускает на плечи гобелен её будущего.       Всё как в самых смелых мечтах-картинках, где на месте уютного, но такого несерьёзного и детского уголка со швейной машинкой расцветает настоящая мастерская великого дизайнера, а на изящные ткани ровными стежками ложатся все её фантазии.       — Тебе просто нужно попросить, — столешница внезапно становится ничтожно узкой границей, что отделяет её от склонившегося модельера — от него веет дорогим одеколоном и силой.       Упомянутая шляпка для дерби отзывается внутри тягучим удовлетворением — он помнит!       — С моей поддержкой ты сможешь всё, — на жарком выдохе, мурашками по шее, дрожью вверх по позвоночнику — и кажется, словно даже высокое окно перестаёт пропускать дневной свет, сгущая незаметно-светлые тени по углам, когда широкая ладонь словно мельком касается её спины.       В глубине наивно-небесных глаз мелькает тёмная жажда — новая нить.       Габриэль Агрест улыбается довольно и делает шаг ближе, вшивает ей под кожу страстно желанную мечту, умело сковывает по рукам и ногам похвалой и обещаниями: признание, уважение, власть — о чём ещё грезить девчонке из семьи пекарей?       И он будет рядом, высокой тенью наставника — если хочешь.       Маринетт трясет головой непокорно, испугано, мысленно взывает к помощи таких бесполезных сейчас сил, потому что потеря контроля подкрадывается явственно — но Леди Баг однозначно справилась бы с подобным, отрезала бы нити, которые резать не хочется; ответила ровно и спокойно; оттолкнула бы от себя искушение.       А Маринетт хватает только на жалобно-тихое и упрямоелживое:       — Я люблю вашего сына.       Габриэль над её плечом выдыхает смешок мягко, затянутой в белоснежную ткань рукой задевает её предплечье — ощущение чужого тепла пронзает остро, — и добродушно утешает:       — Ты просто очарована миром, который создал я. Это пройдёт, когда ты станешь его частью, — вот так просто, щелчком пальцев пазлы расставляются по своим места, ведомые властными подсказками.       Это игра — осознание пронизывает внезапно, и тут же затихает, ослабленное и сглаженное присутствием модельера у левого плеча — сам Габриэль Агрест стоит близко-близко, уговаривает её не глупить, предлагает светлое будущее в котором он станет ей защитником и ментором, угощает со своих рук панкейками — пусть не такими идеальными, как дома, но приготовленными самолично им самим.       Он и без костюма безошибочно считывает её эмоции: опасение, недоверие, волнение, обжигающая жажда — птичье трепетание попавшей в силки собственных фантазий Маринетт Дюпен-Чен.       Она поднимает голову и впервые смотрит прямо в льдистые глаза, и слышит непрозрачный намёк в каждой упавшей фразе, и чувствует совершенную, абсолютную, ужасающую неправильность всей ситуации — потому что Адриан, милый и светлый Адриан, ради которого она и пришла сюда, попалась в поджидающую ловушку — сейчас где-то наверху, не смеет ослушаться своего отца, который на просторной кухне умело чередует похвалу и строгость, заполняет девичью голову своим видением мира, и опутывает томительным жаром по самую шею, касается её плеч обжигающе-долго и марает губы усмешкой победителя, когда Маринетт едва заметно тянется вслед за его ладонью.       Нить становится мостом.       — Я тот, кто создаёт желания. И я знаю, чего ты хочешь по-настоящему, Маринетт, — собственное имя звучит так, как никогда не звучало до этого момента: пьяняще, тягуче, доверительно, до треска воздуха напряжённо — и в такой опасной близости от её иссушенных волнением губ, когда Габриэль склоняется над ней, впечатываясь ладонью в спинку стула.       Никакой звериной несдержанности, только хирургическая точность и вот — из искры разгорается жадный пожар.       У Маринетт плечи сводит дрожью и перехватывает дыхание от двусмысленности произнесенных слов, — она жмурится недоверчиво, но не отстраняется, шокированная открывшейся правдой собственных мыслей:       она не хочет уходить       она хочет согласиться       она хочет… ещё.       Подобное внимание — яд.       В самом деле — кто не был хотя бы чуточку влюблён в самого влиятельного модельера Парижа? Кто не собирал журнальные вырезки с ним и не вглядывался в красивое лицо сквозь экран телевизора? Кто не мечтал стать замеченной им? Кто не хотел быть фавориткой самого Габриэля Агреста?       Предательница.       Может и Адриан был твоей одержимостью, только чтобы открыть дверь в этот дом?       Возможно, — горько-сладко думается Маринетт, когда сильные пальцы наконец-то обрамляют её лицо, утягивая в темноту сбывшихся желаний.       От таких предложений не отказываются.