На осколках мира

              Дин чертыхается, когда фонарик в его руке мигает и гаснет. Его не напугать темнотой. Но с тех пор, как она стала абсолютной, двигаться в ней на ощупь стало сложнее. Дин упрямо идет. До места, которое они в обиходе называют штабом, хотя фактически оно является единственным подобием дома, меньше четверти мили и останавливаться из-за дурацкого погасшего фонаря он не собирается. Нога предсказуемо запинается обо что-то уже через несколько шагов. Фонарик вылетает из руки, когда Дин взмахивает ей, пытаясь удержать равновесие, бьется о землю и загорается. Мощный луч света падает на костлявую тушу собаки, которая сжимает в пасти человеческую руку. Щека дергается непроизвольно. Дин отводит ногу от окоченевшего мертвого животного, подбирает фонарик и идет вперед, обходя беспорядочные свалки мусора и мертвые человеческие тела. Четверть мили — это пара-тройка минут ходьбы его привычным шагом. Дин твердит себе, что это достаточно мало, чтобы не начинать думать или, что много хуже, вспоминать. Но разум нагло живет отдельной жизнью и закручивает давно осточертевшую пластинку сначала. Дин стискивает зубы и ускоряет шаг настолько, что почти переходит на бег трусцой. Вокруг по-прежнему темнота. В груди колет сожаление о давно ушедших временах, когда он мог любоваться звездами вместе с Сэмом, остановившись где-нибудь в безлюдном месте. Теперь звезды с Земли не видны. Память безжалостна и воскрешает яркие картинки, которые уже несколько лет как спрятаны в пыльном чулане глубин сознания. Люцифер не собирается играть честно. Когда они с Михаилом сходятся в битве на пресловутом кладбище, демоны атакуют Небеса. Те отвечают всей своей мощью, обиженные столь грубым нарушением завещанного великого плана, на который они молятся всем пернатым стадом. Дин вздрагивает, когда вспоминает удар Небес, который ангелы обрушили на Ад. Разрушение одного из измерений, привязанных к Земле, спровоцировало катастрофу планетарного масштаба. Дин спотыкается, когда заново видит наяву взрывы на производствах, которые губят целые города, наводнения, землетрясения, складывающиеся как карточные домики небоскребы и оставляющие после себя рытвины торнадо. Под ребрами жжется ледяное пламя остывшей, но не забытой боли, когда перед глазами всплывают все погибшие один за другим. Из тех, кого он знает, Бобби гибнет последним. Запомнившиеся моменты гибели ангелов и демонов, которые после поражения Люцифера и превращения Земли в новый Ад схватывались не на жизнь, а на смерть, до сих пор заставляют чувствовать мрачное, злое удовлетворение. Оно глушит боль. Дин толчком открывает дверь штаба и сразу отмечает, что внутри слишком тихо. Вряд ли даже так и не заглянувший на огонек Бог знает, как вышло так, что несколько лет спустя остались только он и Михаил. Дин сжимает губы. Он верит, что где-нибудь в дальних уголках изменившейся до неузнаваемости планеты есть выжившие люди. Только добраться до них все равно нет шансов. Как и у них нет шансов прожить долго. Изобилие древних вирусов, веками похороненных во льдах, выкашивало ряды переживших катастрофы так, как Кроатон не мог бы и мечтать, будь он разумен. Дин с силой впечатывает кулак в собственное бедро. Удар у него теперь не просто поставлен, он в разы мощнее того, что был еще несколько лет назад. Выживание как единственный образ существования научило и не такому. Боль сильная. Дин скупо кивает сам себе, когда чувствует достаточное отрезвление, чтобы сосредоточиться на реальности. Михаил должен быть в штабе. Но огромное помещение, частично разрушенное, но все-таки пригодное для того, чтобы влачить в нем существование, пустует. Дин напрягается. Между ними есть уговор не уходить, не предупредив другого, куда и насколько. Слабое чувство, которое могло бы быть тревогой, если бы Дин позволял себе чувствовать, скручивает внутренности. Он каждый божий день напоминает себе, что ненавидит Михаила. Но на самом деле уже долгие месяцы как это откровенная ложь. Дин сглатывает. Он слишком часто чувствует себя призраком. Проклятым скитальцем, обреченным видеть руины, выжженную пустыню и угасшую жизнь каждый день. У него давно нет надежды. У него давно не осталось смысла и целей. Необходимость выжить — иллюзия, жалкий самообман, который позволяет считать, что его существование оправдано. Дин оглядывается и вслушивается в гулкую тишину. Где-то глубоко-глубоко зарождается паника. Дин от неожиданности забыто усмехается. Он узнал такие высоты страха, после которых не способен его ощущать. Уверенность в этом быстро тает. Дин не понимает, куда мог подеваться Михаил, и отказывается думать об опасностях, которые подстерегают на каждом шагу. Выживших животных в мире еще достаточно. Их точно в разы больше, чем людей. Это не было бы проблемой, будь Михаил тем, кем был раньше. Но после падения Небес и разрушения измерения, его благодать начала таять быстрее, чем масло на раскаленной сковороде. Дин сжимает кулаки, вспоминая, как пережил этот удар, который стал приговором им обоим и миру. Без благодати Михаил не мог исправить уже ничего. Дин думает, стоит ли пытаться искать, но быстро осознает глупость такого шага. Мир теперь большой и пустой. Они могут бегать в поисках друг друга вечность, даже находясь в ограниченном радиусе. Память, сегодня щедрая словно за все последние месяцы разом, напоминает, что он может попытаться почувствовать. Остатки благодати, его суть, в Михаиле теплятся и сейчас. Это прямая связь с его, Дина, душой. Нужна мелочь: позволить себе чувствовать достаточно, чтобы поймать слабый след в пространстве. Дин бессильно рычит. Он не может и не хочет лезть в собственную душу, которая давно облюбована демонами. Он глушит любые чувства и эмоции день за днем с остервенелым старанием. Но сейчас он понимает, что выбора нет. Боль и ненависть к себе показываются на свет божий первыми. Дин крепко сжимает веки и не может нормально дышать. Он бежал от этого месяцами. Теперь оно жаждет взять свое и готово уничтожить. Как у него получается сконцентрироваться на цели, Дин не знает. Возможно, он очень не хочет стать настоящим призраком или закосплеить Роберта из «Я — легенда». На то, чтобы заметить слабое сияние, уходит приличное количество времени. Руки противно дрожат. Эмоции уничтожают, выжигая изнутри. Дин бежит, определив направление, и чувствует себя по недоразумению еще существующим зомби. Конкретное место Дин определяет сразу, как только на глаза попадается наполовину разрушенное здание церкви. Недобрые подозрения рождаются в голове и промежуточно приводят в чувство. Хлипкую перекошенную дверь Дин выносит плечом. Взгляд сразу упирается в хорошо знакомую фигуру. Дин не помнит, где Михаил нашел этого статного брюнета с темными глазами, но под слабеющую благодать сосуд подошел отлично. Облегчение мелькает, но уходит, когда Дин замечает в руках Михаила его же клинок. Раскаленная ярость охватывает все существо. — Какого черта ты делаешь? — голос звучит так опасно, что Дин почти вздрагивает сам. — Как ты меня нашел? — Михаил оборачивается резко, смотрит растерянно, словно он не слышал более чем шумного вторжения в помещение. Может, так оно и было. Фиг его разбери, насколько Михаил способен уйти в свои мысли. Пару раз Дин уже заставал его почти в полноценном трансе. — Дин, я… — Я задал тебе вопрос, — терпение приказывает долго жить, не затягивая. Дин в два шага преодолевает расстояние между ними, хватает Михаила за предплечье и сжимает его, умышленно причиняя боль. — Или у тебя начались проблемы со слухом? Какого черта ты делаешь? — Я… — Михаил опускает взгляд на клинок, который упрямо продолжает сжимать в пальцах, но тут же вскидывает голову обратно. На миллисекунду Дин ощущает восхищение этим решительным упрямством. — Мое существование лишено смысла. Я… — И ты тупо решил сдаться? — Дин, кажется, кричит. Он не может сказать наверняка, потому что внутри закипает что-то, что многократно превосходит ярость. — Сукин сын. Ты… — слова мешают друг другу и в горле булькает. Дин буквально ими захлебывается, но остановиться не может: — Ты… О да, это не ярость. Дин ослеплен и не может думать, что именно ощущает, но определение находится само: испепеляющее отчаяние. Он чувствует себя тем, кто в эпицентре беспощадной бури теряет свой единственный якорь. Дин знает, что будет после. Он сдастся горькой, ненавистной, но живой и яркой зависти к тем, кто мертв. И, наверное, найдет себе собаку, не зараженную какой-нибудь дрянью. У Роберта же была. В солнечном сплетении происходит взрыв, похожий на те, что они видели после аварий на атомных объектах. Михаил что-то говорит, но Дин не слышит ни слова. Он выбивает из пальцев Михаила клинок, дергает его на себя, пользуясь тем, что продолжает сжимать его предплечье мертвой хваткой, впивается в его губы грубым поцелуем и знает только одно: Черта с два он позволит Михаилу сдохнуть вот так.