Наука

«Ничто на свете не стоит на месте» — эту фразу часто слышал Элронд, когда ещё маленьким вместе с матерью ухаживал за травами в их саду. Растений у них было превеликое множество: от самых простых сорняков с крошечными точками соцветий, до пёстрых иноземных видов, за которыми требовался глаз да глаз. И действительно: цветы распускались, потом появлялись плоды, а после из плодов, собранных и уложенных в землю, вырастали новые стебли. Иногда бутоны на них уже были другие, отличались формой или цветом. Элронд очень радовался, когда такое отличие сохранялось и в следующих поколениях: это значило, что родился ещё один вид. Это происходило нечасто, а потому было большой редкостью. Сейчас открытия новых растений происходили едва ли не ежедневно. Да что растений, каждый прожитый час нёс с собой залежи информации, которую он записывал, анализировал, разбирал, до тех пор пока она не распределялась так, чтобы он мог её не только понять и применить, но создать с её помощью нечто до этого неизвестное. Или объяснить то, что казалось необъяснимым. В Средиземье часто можно было услышать слова «магия», «волшебство», «заклинание», но здесь, на северо-востоке от Железных холмов, он узнал другие: «друякат», «таи-ика», «веда». Казалось бы, от одной тысячи километров к другой все показывали на одно и то же солнце, но не было сходства между тем, как его называли. И пусть дома, на просторах его родных земель, речь не была единой, привычка слышать всё и понимать так глубоко укоренилась в сознании, что только тут он начал действительно видеть разницу языков, записанных им на зачарованных листах. Не раз он думал, что это было большой удачей, что Галадриэль, ещё когда Элронду не стукнуло даже пяти сотен, стала показывать ему такие умения, которые хранила в тайне от очень и очень многих. Так, к примеру, она научила его делать письмо не только невидимым, но и наслоенным вплоть до нескольких сотен раз. И даже проявление могло происходить не только хронологически, как перелистнуть книгу на любую страницу. Сейчас это было как нельзя кстати. Элронд, наверное, исписал бы тысячи томов с тысячами листов, но такой вес невозможно было бы утащить в одиночку. А путешествовал он один. И один, постепенно, шаг за шагом, он познавал то, что виделось ему необъяснимым. Затем то, что было неизвестным. И после — невозможным. Естественные части жизни оказались гораздо сложнее, чем были на первый взгляд. Те же цветы не просто выращивали внутри себя семена: это насекомые переносили между бутонами частицы пыльцы, и только когда та попадала в другой, не свой цветок, могли появиться зародыши новой жизни. Когда Элронд узнал впервые, что зачатие — это не невообразимое чудо, а процесс, происходящий практически у всех живых существ при контакте определённого вида, ему нужно было присесть. Пухта — слово, которое редко употреблялось даже за закрытыми двери спален, на самом деле имело гораздо больше права быть, чем эвфемистическое элмэн. Секс — так звучало это на всеобщем. И иногда похожим образом называли действия, предшествующие зачатию, и здесь. Элронд путешествовал, и путешествовал, и путешествовал, пока однажды не встретился с иностранцами. Точнее, все были здесь для него иностранцы, как и он для них, но эти люди — слово, столь определённое в Средиземье, в его странствиях зарекомендовало себя как наиболее подходящее название для живых и разумных существ — тоже были приезжими, пусть и не искали дорог, по которым хотели бы пройти. Их звали Хиранаша и Сичимин, и они были мужем и женой. Элронд познакомился с ними в большом городе, когда до одного из краёв земли — «континента» — в каком-то смысле было близко. Относительно их нынешнего местоположения на карте Хиранаша и Сичимин были с юго-запада. Они жили в большом городе, во «второй столице» Тикисах — Хани-дыга. И работали в первом, но уже не единственном на севере, университете. У Элронда глаза загорелись, когда он узнал, что это за место. Разумеется он начал его посещать. Все его дни в течение нескольких лет состояли из нескончаемых потоков знаний, в областях ему новых и нет, известных и абсолютно сокрытых до этого, поражающих, а иногда даже чуть устаревших или неполных. Когда же десятый год подходил к концу, он понял, что ему требуется снова двигаться. Как выяснилось: у него было и направление. Получив несколько рекомендательных писем и подробные инструкции, куда, к кому и как обращаться, чтобы его взяли как учащегося по обмену, да и вообще просто взяли, он направился обратно домой. Точнее, в Лотлориен, за новыми листами. А оттуда он собирался отправить за Харад, в Унайяз-сак, в котором и находился самый первый, самый большой из известных университетов. Галадриэль приняла его как всегда более чем радушно, и они несколько суток напролёт разговаривали, прерываясь только на вино, которое она наливала им. К концу диалога Элронду было уже трудно произносить слова членораздельно и прикосновения к телу стали обжигать, как это было всегда, когда они общались с Галадриэль больше суток. Кажется, он о чём-то её спрашивал, но расслышать ответа не получалось, и в один момент он просто закрыл глаза, потому что света в Лотлориене в любое время суток было достаточно, чтобы видеть всё чётко и ясно, а ему — он был с собой честен — ещё и видеть было попросту страшно. Ведь ощущения он убрать не мог. Время, казалось, тянулось долгими нотами, но на самом деле он выехал в сторону юго-востока уже через три недели. В Харад он прибыл для пущей быстроты на корабле. Вот только внутри страны путешествовать привычно не получилось. Из города в город пройти можно было только с караваном — посты с солдатами встречались нечасто, но, обойди он их, у ворот следующей крепости его бы просто взяли под стражу, и неизвестно, выпустили ли бы. И поначалу всё шло даже неплохо. Он находил людей, готовых взять его за плату или за помощь с собой, и дошёл вплоть до середины всей необъятной территории Харадской империи — во время одного из разговоров Элронд выяснил, что именно так она официально именовалась. А дальше его путь встал. От моря и быстрой возможности найти тех, кто говорил на всеобщем или эльфийском, он отошёл уже более чем далеко. Местные караванщики смотрели на него, цокали языком, обговаривали суммы, но в итоге отказывались брать. Замешательство достигало постепенно громадных размеров, и душевное равновесие время от времени шаталось и звенело чуть истерично в ушах, особенно когда его оглядывали с ног до головы, что-то обсуждая, а потом один из собеседников проговаривал обязательно «хиджирун» и ещё какое-то количество слов, часть которых повторялась от случая к случаю, и обычно это были «джинисьюн» и «хавазуру». Что имелось в виду, однако, понять не удавалось, и даже знание, что «хиджирун» обозначает подол — не помогало. Элронд пробыл на месте месяц, пока не случилось самое настоящее чудо. За все дни ежедневного общения с самыми разными людьми из отдалённейших иногда друг от друга уголков Харадской империи он неплохо начал различать акценты и наречия, пусть и всё ещё едва ли понимал смысл сказанного. А поэтому, когда он однажды услышал странный говор, подобный тому акценту, который приносили с собой жители приближённых к Унайяз-сак территорий, ноги быстрее, чем мысль сформировалась, понесли его в сторону, откуда шёл звук. Только в процессе разговора с караванщиком из Унайяз-сак он осознал, что определил по произношению происхождение говорившего. Караванщик долго его расспрашивал о цели путешествия, о нём самом, о его родственниках и том, почему же Элронд путешествует один. В итоге он улыбнулся широко и поздравил Элронда с началом финальной части путешествия. Элронд готов был упасть на колени от счастья — по всем собранным данным постоянный караван, который посещал Унайяз-сак, ходил только раз в несколько лет, а остальные были редчайшим явлением. Караванщик, однако, не дал ему это сделать, подхватив под локти. Элронд ещё несколько раз поблагодарил его от имени всех божеств, которых знал, и быстрее ветра умчался в снятую им комнату, чтобы собрать вещи. Обернувшись от страха и счастья в конце улицы, он увидел как караванщик разговаривает с несколькими людьми: они выглядели секунду нахмуренными, а потом резко и громко засмеялись, что-то говоря, как будто услышали очень смешную, но в то же время крайне заинтересовавшую их историю и жаждали подробностей. Элронд побежал вперёд, обрадованный, что его попутчики не выглядели угрюмыми или злыми на жизнь. А впереди его ждало наконец-то приблизившееся обучение.