Шипы

      Она всё сделала правильно.       Забрела в заколдованный замок, преследуемая холодом и волками. Ютилась по углам, не смея подходить к освещённым залам. Наблюдала, как морозное дыхание развеивается в ничто, скользила по самому дальнему коридору — вверх, вверх, вверх, пока не набрела на комнату, в которой нашла его.       Он вышел из теней, подобно неминуемому, тёмному будущему — огромный и опасный зверь с сотней клыков и горящим взглядом.       Она заглянула в его жгучие глаза. Вздрогнула...       И бросилась прямо в белый, покрытый инеем мех, обхватила тонкими руками дорогую ткань рубашки, выдохнула в неё горячее: «Слава богам».       Он замер, боясь шевельнуться. Неужели молва о его проклятии всё ещё разливается там, за пределами дворцовых владений? Неужели кто-то не только знает, но и хочет его спасти? Получится ли у неё?       Он попытался представиться, но вместо этого с клыков скатился застарелый рык — чудовище не говорил ни с кем, даже со своими слугами, уже несколько дней. Иногда ему казалось, что он забывает человеческую речь, и тогда он дни напролёт бродил по замку, доставая всех невидимок, которые не могли покинуть замок, и все розы, которые не могли ответить ему, но прекрасно всё понимали и горестно качали головами. Была причина, по которой на шкуре чудовища красовалось столько следов от шипов. Но гораздо чаще он замыкался в себе и не говорил ни с кем, и ничего не боялся, потому что знал: будущее его куда страшнее того, что он видит в зеркале.       Надежда впивалась в его сердце самым острым шипом — прощальный подарок от феи, куда уж там волшебным розовым кустам.       Он не думал, что шип этот можно загнать глубже. Он не думал, что надежда вдруг может стать куда сильнее.       Он не стал спрашивать о том, помнят ли о нём люди. Она не спешила расспрашивать его о проклятии. Может, в самом деле знала, что делала. Может, тоже боялась спугнуть надежду.       Девушка была странной.       Она не отводила взгляда от его кривой клыкастой ухмылки, под которой пряталась непривычная улыбка — он не помнил, когда в последний раз улыбался искренне, будучи человеком. Она с удовольствием зарывалась носом в его мех, помогала невидимкам расчёсывать его. С неодобрением цокала языком, когда чудовище клацал когтями по полу — но вовсе не потому, что он дырявил дорогие ковры. «Ты ведь можешь быть аккуратнее», — качала она головой. — «Можешь быть тише».       И она приподнималась на носочках и сгибала спину, показывая, как надо, и падала прямо в его лапы, не удержав равновесия, и смеялась беззаботно. Совсем не так, как случайно забредший в логово чудовища путник.       Ей нравились книги и прожаренное на плите мясо, нравилось валяться в снегу, делая вид, что потеряла белое чудовище из виду... ей нравились даже заросли роз. Она видела и ту единственную, накачанную волшебством до предела, пылающую, словно маленькое солнце, скатившееся с чужих небес. Красный свет её отразился в глазах гостьи, а потом она отвернулась и улыбнулась чудовищу. И никогда, никогда больше не возвращалась в ту комнату — по своей воле. Ей гораздо интереснее было гулять вдоль розовых кустов в саду, схватившись за лапу хозяина замка.       Иногда она не выходила из своей комнаты, и чудовище вздыхал с облегчением: это он мог понять. Он посылал к ней слуг, и те возвращались, лепеча что-то о странных взглядах и зеркалах, о том, что юная леди совсем на себя не похожа. В такие дни она спала на кровати, свернувшись калачиком, и просыпалась от кошмаров, до крови прикусывая губы. И чудовище думал: может быть, её послали сюда совсем не для того, чтобы снять проклятие. От чудовищ можно избавиться и по-другому. Но почему, почему она так долго ждёт?       Когда девушка снова появлялась на завтраках и тащила чудовище в сад, он качал головой — ну что за глупости приходят ему в голову? Он ведь тоже иногда хочет побыть в одиночестве. Ему тоже иногда снятся кошмары.       К тому же... если она пришла сюда за его сердцем, то шанс вырвать его из груди представлялся ей и раньше.       Прошла зима, и расцвела несмелая весна, и в голову закралось: вдруг на самом деле она совсем не знает, что делает? Он читал о любви в книгах, но... как понять, что она зарождается? Как узнать, что пришло время собирать урожай? Есть ли во всём этом смысл, если ты заранее знаешь, что однажды чудовище станет принцем, и всё будет хорошо?        (Может, он всё это придумал? Может, на самом деле никакого проклятья и нет?)       Шип впивался в сердце всё сильнее. Он не проверял розу, но знал, что она увядает. Девушка продолжала смотреть на него так, словно в самом деле рада его видеть. Каждый день.       Он, должно быть, тысячу раз открывал пасть и тысячу раз закрывал её, так и не спросив самого главного.        «Как ты меня нашла? Зачем ты здесь? Когда закончится эта невыносимая пытка?».       — Смотри, что я нашла! — говорила она, плюхаясь рядом и раскрывая одну из книжек с картинками, которые когда-то давно стоили по полкоролевства, но с тех пор наверняка упали в цене. Удастся ли продать их хотя бы за стадо гусей?       Девушка, смеясь, касалась пальцем его тёмного мягкого носа, и он переставал думать о гусях и утыкался в книжку, которая уносила их далеко отсюда — туда, где будущее существовало.       На исходе лета надежда превратилась в яд. Или, может, всегда им была?       Он бесшумно ходил по замку — как научила его она. Получал от неё улыбки и объятия, и дурацкие шутки, которых не понимал, и ещё более дурацкие шутки, которые были ему знакомы. Она взяла за привычку украшать его рога в честь праздников и придумывала праздники на ходу. Сегодня на изломе правого рога красовалась фетровая роза. «Последний привет от лета перед настоящей осенью», — объяснила девушка. — «Время забывать все обиды и готовиться к спячке».       Он и рад бы забыть об обидах. Но как забыть о том, что таится в зеркале? Как забыть о самом себе, каким никогда себя больше не увидишь?        (Может, всё это ему снилось? Может, он никогда и не был принцем, и всегда был чудовищем... впрочем, послушать фею — так оно и было).       Он вновь открыл рот, когда под ногами их шуршали листья, и девушка склонилась над розами, охранявшими границы замка.       — Я проклят? — прорычал он так тихо, что не знал, услышала ли они его. — Или всё это я придумал, чтобы не смотреться в зеркало?       Ветер отнёс его слова куда-то за высокие шпили замка, над тёмными верхушками деревьев, в бесконечно серую даль.       — Оу, — произнесла девушка, которая давно не чувствовала себя так спокойно, как здесь, в этом огромном странном замке, полном самых разных чудовищ. — Так ты тоже?       И где-то в дальней комнате одной из дворцовых башен вспыхнула, догорая, роза, которую легко было спутать со звездой. Вспыхнула и погасла. И чудовище почувствовал, что умирает — так глубоко в его сердце впился проклятый шип.       Им не нужно было даже произносить этого вслух.       Любовь их росла, как розовые кусты, прорывая в земле траншеи и сплетаясь тесно шипами. Но не все сказки говорят о том, что нужно умереть, чтобы родиться вновь.       Впрочем, каждый из них уже умер однажды. Он — когда почувствовал, как искривляется позвоночник и прорывается сквозь кожу шерсть. Она — когда чешуя начала опадать с неё, как цветочные лепестки, и цвета всего мира вдруг потухли. Подумать только, каким скучным люди видели мир!       Проклятья обрушились один за другим — такие тонко сработанные, что сотворившие их феи друг другу бы позавидовали. Он никак не мог подняться — центр равновесия сместился, и он чувствовал себя ничтожным, и никак не мог надышаться сквозь непривычно короткие зубы...       Она поднялась над розовыми кустами, подобно видению из сна, который ты с таким отчаянием хочешь вспомнить наутро, но неизбежно забываешь.       Он взглянул на множество её тонких, хищных рук. На извивающийся в траве хвост. Впился в её яркие, как осеннее небо, глаза. Вздрогнул...       И коснулся тёмной чешуи — на ощупь края её были совсем как шипы.       Шипы, которых больше не было в их сердцах.