Раскрытый секрет

      Тарталья слышит, как хлопает дверь, но не обращает на неё никакого внимания. Он слишком зол и грустен, чтобы тратить свои силы ещё и на неё. В следующий раз, когда он увидит Скарамуччу, Снежная определённо потеряет одного работника. В любом случае, это будет малая потеря. С такими мозгами, как у Скарамуччи, и таким отсутствующим слухом, как, справедливости ради, следует отметить, не только у него, но и у Чайльда, он мало бы добился. Не имеет значения, что по иерархии он выше. Тарталья давно привык считать всех старших идиотами, так что его уже ничего не остановит.       Надо ж было родится таким идиотом, чтобы в доме Чжун Ли рассуждать о странном и глупом споре, в котором, между прочим, участвовал не Куникудзуси, а Синьора! Кто вообще тянул его за язык? Кто заставил вспомнить? Неужели смерть Синьоры — лучший повод для того, чтобы Чайльд потерял свои отношения?       Тарталья обиженно сопит, но поднимается с пола, попутно сбрасывая что-то со стоящей рядом тумбочки, и подходит к окну. Скорее всего, он смотрит на горы, покрытые кое-где травой и редкими цветами, в последний раз. Что ему ещё может потребоваться в жилище Чжун Ли? Он уже, вроде как, уличён и изгнан без суда и следствия. Очевидно, Мораксу всегда довольно слов, не подкреплённых ничем, кроме бледности подсудимого, чтобы вынести свой приговор. Фурине ещё следует у него многому поучиться, если она не хочет периодически выглядеть посмешищем. Правосудие Ли Юэ гораздо быстрее, чем её, а главное, всегда даёт Архонту уверенность в собственной правоте без лишних разбирательств, способных открыть несколько отличающуюся от его точки зрения истину.       Ну кто, кто в здравом уме мог подумать, что Тарталья задержится рядом с человеком, которого не любит? Разве почти что год их отношений не свидетельствует о том, что он любит Чжун Ли искренне? Конечно, он поступил не совсем честно, начав всё это только из-за спора с Синьорой и желания доказать, что он лучше, чем она, но ведь он уже давным-давно выиграл. Какая Бездна могла бы понадобиться от Чжун Ли?       Ладно, может быть, он и вправду подонок. Против этого Чайльд никогда не станет возражать. Ему нет оправдания, он достоин одной тюрьмы и опасен для общества. Но почему его нельзя было просто немного послушать? Зачем было разворачиваться и уходить? Разве не имеет права подлейший из преступников попробовать смыть с себя грязь приговора? Или он что, должен был требовать от Чжун Ли дуэли чести? Нет уж, от молчаливого и строгого Архонта он не собирается ничего добиваться. Ещё выйдет ему самому боком.       А он ведь уже думал, что они когда-нибудь поженятся! Мечтал провести свою старость с Чжун Ли и, может быть, если он ещё будет держать тогда в руках лопату без риска упасть в яму от боли в спине, быть им похороненным.       Ну почему именно он настолько неудачлив? Неужели он действительно не заслуживает даже самой капельки счастья?       Они начали не совсем правильно, разве что Чжун Ли не знал этого. Но продолжить и закончить Тарталья искренне хотел хорошо. Он убедился, что никто не будет любить его так, как любит Чжун Ли, и он сам никого больше так не полюбит. Возможно, Синьора скривила бы губы в гримасе отвращения и сказала ему, что он драматизирует, но её, хвала Селестии, уже нет в живых, чтобы прочитать ему хоть одну нотацию.       Конечно, перед ним ещё целая жизнь, полная сражений, неожиданных встреч и поворотов судьбы. Он вполне имеет возможность встретить не только одну любовь, но и десять, только вот он уже ничего не хочет. Зачем ему кто-то, кто не будет Чжун Ли? Его было восхитительно влюблять, а затем не менее восхитительно любить в ответ, и Чайльд не верит, что подобные чувства могут повториться. Да и вообще, если бы не дурацкий спор с Синьорой, Тарталья никогда бы и не подумал о том, что следует завести отношения.

***

— Помиритесь, — пожимая плечиками, предлагает Люмин. — Попробуй объясниться. Не понимаю, в чём проблема.       Чайльд то ли вздыхает, то ли стонет, пряча лицо в ладонях, и качает головой. — Да не будет он меня слушать, понимаешь? Не будет! Я… Каждый раз, когда мы сталкиваемся, он делает такой вид, будто ничего не произошло и мы хороший знакомые, а это… — Тарталья запинается и облизывает губы. — Это разбивает мне сердце. Послушай, вот ты бы простила, если бы узнала, что с тобой начали встречаться на спор?       Люмин по-честному задумывается, Чайльд видит это по её лицу. Затем она вздыхает и, аккуратно помешав ложечкой напиток, стоящий перед ней, наконец отвечает: — Зависит от человека. Если бы это был ты, я… Не знаю, если предположить, что я… сошла с ума и согласилась встречаться с тобой… Наверное, простила бы. В конце концов, ты устраиваешь меня и как друг. А то, что ты оказался плохим возлюбленным, не означает, что и в роли друга ты плох. — Но я хочу вернуть его, — бормочет Чайльд, наблюдая за тем, как она отпивает и поднимает вилку. — Тут я уже не могу ничего обещать, — отвечает Путешественница. — Ты имеешь полное право на объяснения, но дальше… оставь господину Чжун Ли решать. — Иными словами… — Иными словами, я полностью поддерживаю тебя во всём, кроме попыток склонить господина Чжун Ли к решению, которое, может быть, не будет для него лучшим. Вдруг ты найдёшь новый спор, а?       Тарталья фыркает и запихивает в рот огромный кусок острой рыбы, почти не замечая её вкуса. — Ладно, — с набитым ртом кое-как говорит он. — Пошёл этот Чжун Ли. Раз он хочет разыгрывать из обманутую деву, карты ему в руки. Пускай дальше игнорирует каждую мою попытку извиниться и отворачивается. Потом ему напишу.       Люмин не выглядит особенно довольной его планом, но смиренно кивает. В её обществе, как и в обществе Фатуи Чайльд не чувствует себя таким одиноким, как было, когда Чжун Ли покинул его. Кто знает, может, он и вправду драматизировал. Найдётся ещё с десяток новых влюблённостей.

***

— Эй, я имею право на бумагу и перо! — кричит Тарталья, на всякий случай заползая в самый угол собственной жёсткой постели. — Дайте мне написать письмо!       Он сверкает глазами, будто это хоть как-нибудь ему поможет, но никто не отзывается на его зов. Угрозами здесь давно никого не напугать. — Я вам что, на этой бумаге взятки нарисую? Серьёзно, мне нужно написать письмо моей семье. Я знаю свои права!       Ответом всё ещё служит пугающая тишина. Только теперь, в крепости, Чайльд осознаёт, что такое настоящее одиночество. Брошенный в полутьме и никому не нужный, он вспоминает все свои ошибки, но, хоть до этого вносил в их число «влюбиться в Чжун Ли», теперь считает это величайшей удачей.        Малышка Люмин, надеется он, позаботится о нём и вытащит отсюда. Или кто-нибудь из Фатуи, не так уж важно.       Что самое важное — в этом списке теперь нет Чжун Ли.