Forever And Ever And Always

Что есть идеальная жизнь? Об этом написаны миллионы книг. Кто-то их читает. Но становится ли их жизнь хоть немного ближе к такому пафосному определению как идеал? Об этом снято миллионы фильмов. Кто-то их смотрит. Но становится ли их жизнь хоть на шаг ближе к идеалу? Удивительно, на что способно человеческое сердце, когда люди всё же достигают отметки их единоличного и неоспоримого никем другим идеала. Это не что-то, написанное по шаблону, это что-то, воспринимающееся на уровне чувств. Будь кто невидящим, неслышащим, неговорящим, лишенным чего-то очень важного… понятие об идеале искажается в сторону вернуть невозвратимое. Ведь что для одного идеальная жизнь, то для другого в порядке вещей. Ничего особенного. Жизнь без сожалений. Вот что значит идеальная жизнь. Самое время об этом подумать, стоя в шаге от неизвестности. Феликс рассмеялся бы в голос, если бы мог, позволил бы услышать себя каждому. Смеялся бы в лицо, долго и надрывно, до боли в животе, но едва ли сдерживаемые рыдания, рвущиеся изнутри, не дают свободно дышать. Находящееся в зените солнце сегодня светит особенно ярко, одаривая теплыми лучами всё вокруг. Где-то внизу плещутся неутихающие волны, ударяясь о скалы. Им всё равно на чужие чувства, ведь они сами их лишены. Июльский ветер лохматит блондинистые волосы, но и ему всё равно на бушующую бурю в душе парня, взобравшегося на скалу и смотрящего куда-то вдаль, за горизонт. Головокружительная высота. Ему бы испугаться, ему бы убежать отсюда, не оглядываясь, но ноги дрожат, силясь повалить его на землю, и даже впивающиеся ногти до кровавых отметин в ладони не отрезвляют от безнадежных мыслей. Преследуют, словно рой пчел, и всё жужжат и жужжат, ни на мгновенье не утихая. Что привело его сюда? Отчаянье. Безжалостное и скрипучее, что бьет по перепонкам наотмашь, не жалея. Когда у него поселилось в груди чувство безысходности? Он не хотел возвращаться в начало. Не хотел переживать всё снова и заново, потому что даже не был уверен в том, что пережил тот роковой день. — Наши жизни такие хрупкие… — едва различимый шепот в пустоту, не отдающийся эхом. Ему бы покричать, да голос охрип от рыданий ночи напролет. Что есть идеальная жизнь? Теперь он знал ответ на этот вопрос. А тех, кто мог посмеяться над его рассуждениями о великой жизни, больше не было. Дело было в Вегасе. Кажется, они познакомились на вечеринке в честь открытия туристического сезона, а несколько стаканов виски прилично развязали языки, а потом слово за слово… Кажется, так и становятся друзьями? Неделя — и вот они уже доверяют друг другу. Месяц — и вот они уже карабкаются по скалам все вместе, громко гогоча над званиями лучших альпинистов. Они покорили немало горных вершин. Америке посчастливилось видеть их радостные лица. Сотни статей об триумфах — и все о них, а о смертельном поражении — втрое больше. Феликс ненавидел пещеры. Тонны обрушившихся из-за землетрясения камней унесли жизни тех троих, дарованных ему самой судьбой. Он даже не успел попрощаться, ему даже не позволили в последний раз посмотреть на закрытые крышки гробов, потому что там не на кого было смотреть. Бесчисленные походы к психиатру не дали никаких результатов. Он не хотел помощи, не хотел утешений, но ещё больше не хотел слышать уже осточертевших, сидящих поперек горла слов: «это не твоя вина». Ведь он так не считал. Он не чувствовал себя счастливчиком, не чувствовал себя тем, кому удалось увернуться от рук смерти. Он похоронил себя в той проклятой пещере вместе с ними, когда увидел экстренные новости о стихийном бедствии. В тот момент стены его, как оказалось, идеальной жизни рухнули, оголяя все бережно хранившиеся в мыслях и сердце воспоминания о том, чего больше не повторить. С тех пор он больше не возвращался к когда-то любимому делу, ведь любой подъем наверх напоминал бы о них. Невероятно, как сильно может скучать человеческое сердце и как неизмеримо может болеть, когда понимает, что утраченное не возвратить. Есть ли надежда, что оно возродится когда-нибудь в другой жизни? Хотелось бы знать. Порыв эмоций с примесью неутихающей боли или же невозможность себя простить за то, что тогда его не было с ними, Феликс не знал, стоя здесь, окруженный невероятной красоты видом. Безоблачное небо было настолько завораживающим, что он улыбался сквозь слезы. Звуки бьющихся о скалу волн, на которой Феликс топтался уже добрый час, предаваясь воспоминаниям, ласкали слух и дарили мгновенья призрачного умиротворенья. Он почти забыл о том, что это такое. — Так это и есть смерть? — Феликс раскинул руки в стороны, улыбаясь и прикрывая глаза. Новая волна слез сорвалась вниз по веснушчатому милому лицу. — Всё не так уж плохо. Перед лицом смерти всегда хочется увидеть что-то великое, но всего лишь шаг и всё закончится. Он не боялся, но медлил. Ветер всё так же желал забраться под одежду, всё так же светило солнце, всё так же шумели волны, громко разговаривая, словно делали ставки на то, тонка кишка сигануть вниз или не очень. Феликс безжалостно кусал губы, дрожа всем телом перед неизвестностью. Ноги подкашивались, руки сжимались в кулаки, а слегка опухшие глаза всё продолжали плакать. Где-то там, позади, остались сотни непокоренных вершин, ещё слышно веселящиеся, неутихающие голоса незабываемой тройки, негромкие шаги, отдающиеся эхом в ушах, и совсем легкое прикосновение к плечу. Феликс вздрагивает всем телом, резко разворачиваясь, и мутным от слёз взглядом замечает рядом расплывчатый силуэт молодого парня. — Не желаете выпить чашечку чая? Быть может, он всё ещё искал утешения. Самую малость. Последовать за незнакомым, но очень красивым парнем было довольно опрометчивым поступком, но не более чем решение самоубиться. Почему Ли решил сделать шаг навстречу и позволил уткнуться носом в крепкое плечо и разрыдаться в голос? Потому что парень напротив внушал доверие, а взгляд был настолько добрым, чего Феликс сквозь грянувшие градом слёзы не увидел? Что послужило толчком вложить свою руку в чужую и двинуться в противоположную от смерти сторону? Словно в мгновенье что-то стало лучше неё, нашло выход в другой стороне. Оглядываться назад не хотелось, впрочем, тяжело было осознавать то, что он всё это время находился в подвешенном состоянии, будто бы чего-то ждал. Например, безбожно красивого парня, который сейчас держит его за руку и гостеприимно ведёт к уже виднеющемуся впереди дому, любезно предлагая выпить вместе с ним чашечку чая. Кажется, этот дом в округе был единственным. Странно, что он его раньше не заметил. Как ни посмотри, а всё-таки странно, что кто-то такой, как этот парень, имени которого он даже не знал, поселился на вершине. Чем дальше от людей, тем ближе океан. Возможно, Феликс выбрал это место по этой же причине.

❤️‍🩹

Солнечная Австралия не могла потерять этого солнечного мальчика. Пожалуй, это было первым, о чём подумал Хенджин, по счастливой случайности увидев плачущего парня на краю скалы. Он повидал много неудавшихся самоубийц у обрыва. Перед смертью они все стремились к прекрасному и оказывались здесь. Для него не в новинку приглашать к себе на чай отчаявшихся и ищущих легкий способ умереть. Он не мог переубедить не делать этого, не любил убеждать, что всё наладится и всё разом изменится в лучшую сторону, что жизнь вспыхнет яркими красками и опять захочется вдохнуть полной грудью, чтобы осознать, что ещё не всё потеряно. Он лишь помогал не захлебнуться в отчаянии и потерях, ведь в этом так легко потерять себя… У каждого была своя история о том, как они к этому пришли. И этот раз не исключение. Но было что-то ещё в этом светлом пареньке, что смущенно уткнулся носиком в кружку и вдыхал аромат чая, боящийся взглянуть в глаза украдкой. Почему же? Не хотел быть найденным? Не хотел быть спасенным? Люди — не спасательные круги для других людей. Они не нырнут в воду за теми, кто их топит. Вместо этого они бросят круг в противоположную сторону, где в глазах ещё плещется пусть такая крохотная, но всё же надежда и безмолвная просьба о помощи. Даже сильным и независимым нужна поддержка. Ведь даже у самого твёрдого ореха нет каменного сердца. Хенджин не сводит участливого взгляда с сжавшегося в напряжении парня, что всё же рискует посмотреть на своего спасителя и шумно сглотнуть. Феликс пытается успокоить дыхание, но бьющееся птицей сердце провоцирует загнанно метаться между неловкостью и виной. Он комкает в пальцах подол футболки, кусая губы от только ему предоставленного внимания. — Я Феликс, — икает Ли, желая разбавить тишину, но голос его подводит. Хрипит, не слушается. Да оно и неудивительно, после стольких-то истерик. — Спасибо за то, что… — Хенджин, — Хван перебивает, зная, с каким трудом бы дались последующие слова парню. Он не хотел возвращать его опять мыслями к так и не свершившемуся. — Я не из тех, кто станет вытягивать из тебя слова, чтобы потом сказать: «это не твоя вина». Я здесь, чтобы услышать всё, что ты готов сам мне рассказать. Хенджин делает глоток мятного чая и смело выдерживает пронзительный взгляд блондина, что едва не роняет из рук чашку, услышав ненавистные ему слова. — Прекрасно. Иначе здесь было бы два трупа, — Феликс слегка нервно улыбается, возводя глаза к потолку и промаргиваясь, будто отходя от долгого сна. — Так ты тут типа местный спаситель? — Типа сующий нос куда не просят, — смеется Хенджин, зачесывая волосы назад и складывая руки под подбородком, готовится слушать. Не то чтобы Хван сильно уверен в том, что Феликс заговорит о тревожащих его естество недавних событиях, но ему до боли знаком вспыхнувший в глазах блеск. Мысли кипят бурлящим вулканом, хотя взорвать мозг. Феликсу вывалить бы всё на стол, открыться, при этом вывернув наизнанку душу, но грызут сомнения о том, что… Хенджин не выглядит эгоистом. Он станет утешать, станет сочувствовать и, конечно же… конечно же, он скажет, что это не его, Феликса, вина. Где-то там глубоко, за семью печатями, ему что-то тявкает, что так сложились обстоятельства, землетрясение отсрочить не в его силах, а переиграть тот день — тем более. Сладкий чай слегка разбавляет горечь, оплетающую с головы до пят, но этого недостаточно, чтобы взять и примириться с потерей за один сеанс чаепития. — Две недели назад я потерял очень дорогих мне людей, которые унесли с собой огромные такие куски меня, — где-то с размером тех каменистых плит, что прижали тела при обвале. — Мою радость, беззаботность, счастье… — Так всегда и происходит, когда мы теряем кого-то очень важного, зная, что таких больше нет и никогда не будет, — если резать, то быстро и резко, иначе будет сильнее кровоточить. Хенджин всегда придерживался этого правила. Оно его вело по жизни и до сих пор не подводило. До этого момента. Ведь сидящий перед ним совсем разбитый парень не мог прямо сейчас ему прописать в глаз. — Пока ты ищешь силы плюнуть мне в лицо, я добавлю… что порою жизнь делает очень жестокие и обидные вещи, хотя нас вернуть в землю. Все мы рано или поздно там окажемся. Кто-то по своей вине, кто-то по чужой, кто-то потому что уже пора. У всех разное начало, мы не выбирали, когда нам родиться, нас не спрашивали, хотим ли мы этого. Кто-то решает быть ближе к смерти по своей воле, а к кому-то она приходит сама. Зависит ли это от нас самих? Мы всего лишь люди. Перед смертью все равны. Она не смотрит молод ты или стар, умён или глуп, ей неважно, что ты чего-то не успел, ей всё равно на твои планы. Она придёт ровно в срок. И она совсем не любит тех, кто беспокоит, решив не дожидаться её прихода. Не терпится узнать как оно там или ты постиг секрет загробного мира и спешишь туда побыстрее сбежать? У Феликса дрожат руки, он отчаянно цепляется за ободки стола, чтобы не поддаться провокации. Звучит как обвинение, мол, ты, ублюдок, смелости прыгнуть набрался, так чего расчехлялся так долго, раз сильно хотел? Но всего лишь звучит. Это не похоже на попытку вывести эмоции на новый уровень, скорее на то, как Хенджин пытается донести до него, что прыгать Феликс вовсе и не собирался. Пусть это и было целью изначально. Ему было настолько больно, казалось, что сил терпеть не осталось, но что-то держало, не давало сделать шаг, откуда не будет возврата. — Я просто так сильно скучаю по ним… — надломленным голосом шепчет Феликс, роняя слёзы на деревянную поверхность стола. — Я даже не успел попрощаться, ещё раз увидеть, взглянуть хоть глазком, всего лишь на мгновенье… — Знаешь, после прощаний им сложнее уходить. А тебе ещё больше, потому что это ты остаёшься жить с этой потерей, сотканной из моментов, которые вы вместе провели, когда вам было весело, когда вы были счастливы, когда у вас в глазах горел огонь, — Хван слегка улыбается, прекрасно зная, что Феликс сейчас вспоминает каждый из моментов. — Когда дорогой человек стал воспоминанием… — Это воспоминание бесценно, — быстро кивая в знак согласия, Феликс смахивает слёзы со щек, чтобы более ясно видеть Хенджина. — Возможно, только это и останавливает меня от попытки совершить необратимое. — Знай бы ты раньше, что это произойдёт, уберёг бы себя от боли, не став с ними знакомиться? — Нет. Я подошёл бы первым, спеша всё успеть, и поторапливал бы, называл бы их каракатицами, причитая, что у нас не сильно много времени, чтобы медлить. — Второй вопрос аннулируется, так как в нём исчерпался смысл, — Хенджин смотрит на улыбающегося сквозь слёзы Феликса, становясь мягче, понимая, что тот просто потерялся в боли. Это не ново, но всякий раз заставляет чувствовать пустоту от невозможности возобновить те яркие моменты не только в воспоминаниях. — Какой? — Хотел ли бы ты вообще их не знать? — Ни за что! Даже зная, что мне будет больно, и я доведу себя до мыслей покончить с собой… я всё бы отдал, чтобы познакомиться с ними когда-нибудь ещё раз. Или увидеть. Смотря что нас ждет по ту сторону. — Когда нахлынут мгновенья и станешь скучать слишком сильно, думай о том, что они бы хотели, чтобы ты прожил эту жизнь ярко и без сожалений. Живи за них. Наверняка они были бы горды, видя тебя счастливым, но помнящим их, — Хенджин поднимается со своего места, убирая чашки в раковину и останавливаясь рядом с младшим, утешающе треплет его по волосам. Феликс шмыгает носом, утирая мокрые щёки, и встаёт с нагретого места, смотря на Хвана с вселенской благодарностью, прежде чем перехватить его руку и приложить туда, где трепыхается сердце. — Потрясающее звучание, — едва слышно выдыхает Хенджин, заботливо оглаживая ценное местечко, где трудится, не покладая усилий, человеческое сердце. — Береги его. — Поможешь? — не давая себе шанса передумать, Феликс приподнимается на носочки, оставляя благодарный поцелуй на полуоткрытых, манящих к себе губах. Обычно Феликс не такой. Он в меру скромный и сдержанный с незнакомцами и, конечно же, совсем не из тех, кто лезет целоваться через полчаса после знакомства. Благодарность ли, желание почувствовать себя нужным или же внезапно вспыхнувшая искра подтолкнула его к этому действию, он не знал. Прямо сейчас ему просто хотелось, чтобы его любили. А Хенджин был тем, кто готов был ему это дать без долгих лекций о личных границах. Феликс это понял по тому, как он после мнимого покушения на чужие губы не огреб по лицу, вместо этого получив такие желанные и согревающие объятья. Ласковые поглаживания по спине заставляли трепетать от нежности, поселившейся в глазах Хенджина, что беспрестанно следил за состоянием и эмоциями на лице младшего. Феликс, оглаживая сильные плечи Хвана, безмолвно выпрашивал поцелуй за поцелуем, ведь что скрывать, целоваться он любил до дрожи в ногах и замирающего сердца. Хенджин целовал медленно, аккуратно сминая искусанные губы, на которых виднелись совсем свежие ранки. Целовал так, как умел только он. Они не пытались ухватить языки друг друга, предварительно укусив, не избавлялись от одежды впопыхах, не спешили заниматься сексом, в нетерпении вгрызаясь в ключицы, оставляя после себя наливающиеся кровью метки. Это не о том. Здесь было рано кипеть страсти. Здесь было рановато для неугасающего огня, который терпеливо будет ждать, чтобы разгореться однажды и ярко сиять лишь для них обоих. Феликс ступал осторожно, прощупывая почву. Он знал, что Хенджин не даст сорваться вниз и утонуть без возможности вынырнуть наружу. Их словно качали волны, что продолжали петь песни, зная, что их не слышат. Здесь было рано говорить о любви и о вечном, ведь это не то, что приходит мгновенно. Хотелось разговаривать, узнавать, обнимать… А ещё хотелось окунуться в этот вихрь преследующих эмоций, нашептывающих о том, что можно себе позволить отдаться во власть хотению обрести любовь. Даже если эта любовь начнется с секса, в этом нет ничего зазорного. Ликс зарывается пальцами в волосы цвета вороньего пера, массируя кожу головы старшего, и льнёт ближе, подставляя лицо под невесомые поцелуи, что одаривают вниманием, казалось бы, каждую веснушку. От ласкового взгляда прямо в глубину зрачков расцветают цветы. — Сегодня я хочу быть с тобой, — Феликс разрывает поцелуй, оглаживая ладошкой щеку Хвана и затаивая дыхание. — Я могу остаться до завтра? — Можешь остаться навсегда, — Хенджин подхватывает младшего на руки, неся его по направлению к спальне, чувствуя, как в груди взрываются фейерверки. Пальцы путаются в волосах, а глаза закрываются от удовольствия. Губы облизываются от предвкушения, а сердце вспыхивает нежностью к этому внимательному и заботливому парню. Была ли их встреча случайностью? Феликс не верил в случайности. Наверное, кто-то там наверху любит его. — Эй, там, кто-то сверху вниз на нас смотрящий, если ты есть… спасибо, — блондин прикусывает губу, смотря сквозь застилающую из-за слёз пелену на Хенджина, что бережно смахивает соленую влагу, оставляя невесомые поцелуи на веках. — Если там, наверху, кто-то есть, то он не нуждается в словах, — старший нависает над дрожащим от чувств и нахлынувших ощущений Феликсом и, наклоняясь к слегка алеющему уху, переходит на шепот. — Он и без них всё знает. — А ты знаешь? — Ли медленно оглаживает ладошками грудные мышцы, скрытые под теплым свитером, слегка оттягивает его, припадая губами к бьющейся на шее жилке. — Я не тороплюсь на верх, — Хенджин жарко выдыхает, придерживая Феликса за талию. Она у него тонкая, а сам он утонченный и до того осторожный в каждом действии, что Хвана невольно откатывает к мысли о том, что… — Тебя когда-нибудь по-настоящему любили? Желали не на одну ночь, а на немного дольше? — Меня любили… — Феликс отрывается от увлекательного занятия, чтобы посмотреть в глаза напротив и тут же отвести взгляд. — Меня любили вжимать лицом в подушку, зажимать рот и жестко трахать. Меня любили заставлять плакать, любили зажимать у стенки и душить, если я не хотел становиться на колени и играть роль послушного мальчика. Меня любили грубо оттягивать за волосы, пока драли в рот, любили делать мне больно. Меня не любили любить. А я был слишком в отчаянии, чтобы поверить, что я заслуживаю чего-то лучшего. — Добровольно искал уродов, которые ничего не умеют ценить? — прикрывая на секунду глаза, Хенджин зарывается носом в мягкие, вкусно пахнущие волосы младшего, чтобы успокоить внутреннего зверя. — Они меня находили быстрее, — пожимает плечами Феликс, невольно сжимая пальцы на мягкой ткани свитера, что заставляет Хвана отстраниться и заглянуть в который раз за последний час блестящие от слёз глаза. — Когда человек теряется, он бросает все попытки на то, чтобы как можно быстрее выбраться. Но когда человек теряется в боли, он не осознаёт, что где-то есть выход, когда он на самом деле находится у него перед лицом. Но человек этого не видит, потому что всё время оглядывается назад в попытке исправить то, что от него никак не зависело, — Хенджин целует младшего в висок, что с такой доверчивостью льнет к нему, чтобы быть ещё ближе. — Человек, застрявший в боли, примет любую руку за руку помощи, даже если эта рука будет бить по лицу и душить до потери сознания. — А твоя что будет делать? — улыбается Феликс сквозь слёзы и, отбрасывая неловкость за тысячи миль, переплетает свои пальцы со старшим. — Твоё колено давит мне туда… — Туда — это куда-то в бок? Или, может быть, я случайно упёрся им тебе в ребро? Что-то твердовато. Но, какая жалость, никак не разберу, что же это, — Хенджин надавливает немного ещё, слыша тихий писк вперемешку со смехом, и любуется порозовевшим от удовольствия лицом младшего. — Хенджин… — Феликс прикрывает ладонью рот, чтобы больше никакой стон удовольствия не вырвался из него. — Почему ты решил жить здесь? — Чтобы однажды встретить тебя. Хенджин мягко убирает маленькую ладошку, одаривая каждый пальчик поцелуем. Перед ним лежит растрепанный и до одури привлекательный парень, что беспрекословно готов принять всё, что ему могут дать. Парень, который желает любви. Чистой и искренней. Такой, которой никогда не знал, которую не чувствовал, такую, о которой ему не рассказывали. И он готов показать ему, какой прекрасной и нежной она бывает. Неторопливой, трепетной, настоящей. — Мы здесь одни, и никто, кроме меня, не услышит, как тебе сейчас хорошо. Так чего же ты боишься? — Я впервые испытываю удовольствие от процесса, в котором привык молча глотать слёзы, пока меня будто разрывало на куски, — по щеке скатывается слезинка, которую Хенджин тут же сцеловывает, оставляя ещё один поцелуй на раскрасневшихся губах Феликса. — Ты так добр ко мне… — Что-то не вижу причин быть другим, — Хван слегка сжимает бедро младшего, когда чувствует, что тот решил отдать ему должное и с силой потерся пару раз о налившийся кровью член старшего. — Феликс… Ли показывает язык, хихикая, и усердно старается сохранять зрительный контакт. Ему всегда была присуща игривость, правда лишь для отвода глаз от его истинных желаний. Игривость выводила на жестокость, показывала нежелание подчиняться, а потом его хватали за горло и не желали видеть за его игрой такого маленького, но ещё горящего желания быть любимым. Хенджин ласково оглаживает бока Феликса, что усердно продолжает кусать губы, сдерживаясь от желания показать, как ему нравится то, что делает Хван. Он не замечает как оказывается без футболки и как близко к нему подбирается Хенджин, дыша прямо в шею, что заставляет табун мурашек протоптаться по хребту, чудом его не расхерачив. А старший не дурак, он всё видит и медлит по этой же причине. Как там привык Феликс? Жестко и грубо, стирая колени? Мордой в подушку и чтобы даже не было слышно поскуливаний? Он думает, что освободился, но всё ещё находится в глубокой яме, едва касаясь кончиков пальцев Хенджина. Умоляет вытащить, но боится быть спасенным. Но Хенджин не боится, поэтому, останавливая прелюдию и отрываясь от такой манящей шеи, которую уже исследовал вдоль и поперек, смотрит со всей серьёзностью на замершего младшего, что строит виноватые глазки. — Если ты думаешь, что я готов даровать тебе грубость за непослушание и бить куда придётся за неповиновение, то я не готов. Я не смогу тебе влепить по лицу и наслаждаться тем, как ты плачешь. У меня характер не подарок, но я не мразь, — Хван видит, как Феликс порывается что-то сказать, но замолкает. — Ты закрываешься, ты стесняешься новых для твоего тела ощущений, потому что не привык к тому, что это, оказывается, может быть приятно. Какой ужас, правда? — Да, ужас. Новые ощущения пугают, потому что всё, что я знал и всё, что я испытывал во время секса — это боль и ненависть к себе. И я считал это нормальным. Словно так и надо. И естественно, что мне неловко чувствовать то, что я чувствую сейчас, когда совершенно не привык это чувствовать. — Действительно, ведь чувствовать чувства так позорно, но ещё позорнее получать удовольствие от того, от чего его обычно получают и даже не знать об этом. — Ты прав, и вот у меня появился шанс с потрясающим человеком, который… — всхлип срывается с губ раньше, чем Феликс успевает завершить предложение, и он инстинктивно прикрывает ладошкой рот, чтобы звучать тише, но под пристальным взглядом Хенджина одергивает себя. Губы дрожат, а в голове лишь мысли о том, что он опять всё испортил. Мысли, которые ему навязывали ежедневно по несколько раз на дню, прочно засели где-то глубоко внутри. У Хвана всё сжимается внутри от представления о том, что младший позволял делать с собой тем уродам, чтобы утопиться в этой боли. Ведь другая болела сильнее. Он не в силах изменить прошлое и окунуть головой в унитаз тех мразей, что позволили себе вольность прикоснуться к этому солнечному мальчику, что готовый выплакать себе сейчас глаза. Который не верит, что заслуживает хорошего к себе отношения. Который не верит, что заслуживает быть выслушанным, быть понятым, который заслуживает чувствовать и понимать, что больше не один. Который заслуживает быть любимым. Хенджин видит, как дрожит тело под ним, когда он проходится пальцами по оголенному торсу, и как ослабший от нахлынувших эмоций Феликс не даёт ему отстраниться, цепляясь пальчиками за свитер. — Хенджин… — голос звучит тихо и жалостливо, а руки тянутся обнять замершего Хвана. — Я всё испортил? — Нет, солнце, я просто жду, когда ты позволишь мне любить тебя, — старший позволяет себя обнять, чувствуя, как трепыхается чужое сердце возле его собственного. Прекрасное звучание. — Так ты позволишь мне? Робкий поцелуй в губы становится ответом, и Хенджин, не став больше медлить, углубляет его, наслаждаясь тихим стоном, сорвавшимся с губ доверившегося ему Феликса. Перед ним такой чувствительный мальчик… Ли скромно улыбается и спешит отвести взгляд, когда Хван отстраняется, чтобы избавиться от теплого свитера. Какой же красивый парень его согласился любить… с ума сойти! Он тянется слегка подрагивающими пальцами к до этого момента скрывающемуся под одеждой прессу, нежно проводя по нему ладошкой, чувствуя, как напрягаются мышцы. — Ты очень красивый, — смущенно шепчет Феликс, во все глаза разглядывая полностью обнаженного парня перед ним. — И когда только успел снять брюки спрашивается? — Тогда, когда ты изо всех сил пытался скрыть ещё не сошедшие синяки на запястьях, — Хенджин берет пуще прежнего смутившегося младшего за руки, поочерёдно целуя оставшиеся после чужой грубости следы. — Чтобы заживало быстрее. Феликс благодарно улыбается и тянется к поясу джинсов, но его руки быстро перехватывают, возвращая в прежнее положение. Зря он поспешил, ведь теперь взор Хвана намертво прибит к его изнывающему и упирающемуся в ширинку члену. Феликсу кажется, что он сейчас закипит, а с ушей вот-вот и повалит пар. Он чувствует себя девственником, пусть уже и давно им не является. Но сейчас так, будто бы впервые. Будто и не было до этого всех этих попыток обрести что-то важное для себя, но не на одну ночь. Из мыслей его вырывает горячий влажный язык, что вырисовывает неведомые узоры на всегда чувствительной шее, медленно спускается ниже, оставляя после себя мокрую дорожку. Феликсу хочется откинуться на шелковые простыни, закрыть глаза и беспрерывно выстанывать лишь его имя. Имя того, кто за какой-то час круто поменял его жизнь. Развернул в другую сторону, так сказать. За что он ещё не раз поблагодарит, ведь… Ведь сегодня, когда он набрался смелости уйти из этого мира, ему повезло повстречать свою любовь. Феликс зажмуривается, когда чувствует горячее дыхание внизу живота, и, возвращаясь из своих мыслей, фокусирует уже поплывший взгляд на порядком возбужденном Хенджине, что так соблазнительно облизывает свои пухлые губы, смотря завораживающими глазами прямо в душу. Неоспоримо превосходный человек. Прыткие пальцы старшего тянут молнию джинсов вниз, пока Феликс только и успевает, что хватать ртом воздух. Он пылает. Пальцы на ногах поджимаются, а тело выгибается дугой, как только он чувствует легкое прикосновение к давно налившемуся кровью члену. Он не готов позорно кончить прямо сейчас, ведь тогда… Но это Хенджин. Хенджин — не они. Он не станет запрещать и играть роль строгого папочки, которого нужно спрашивать о каждом своём действии. Феликс мотает головой со стороны в сторону, желая прогнать нерадивые мысли, которые очень не кстати посещают его голову. — Ты слишком громко думаешь, — хриплым от возбуждения голосом шепчет Хван, чертя дорожку поцелуев над резинкой боксеров, слегка оттягивая ту зубами, после вновь одаривая поцелуями покрасневшее место и тем самым вырывая Феликса из его не самых приятных воспоминаний. — Ты ведь не будешь груб со мной? — Феликс закусывает губу, громко ойкая, когда чувствует во рту привкус крови. Докусался. — Я тебя удивлю, но понимаешь какая схема, тебе достаточно использовать рот, чтобы выразить свои пожелания и сказать: «будь со мной нежен». Даже без всяких пожалуйста. Я не умею читать мысли, чтобы знать о чём ты думаешь, — Хенджин приподнимается, чтобы дотянуться к спрятанным в комоде смазке и презервативам. — Может быть, я сейчас похож на того, кто дорвался до чего-то очень вкусного и собирается разорвать это на куски? — Я уже понял, что формулирую вопросы не так как нужно и… — глаза блондина цепляются за знакомые атрибуты в руках старшего, что побуждает его раздвинуть чуть шире ноги и гулко сглотнуть в предвкушении. — Мы можем обойтись без них? Хочу тебя чувствовать. Хенджин приподнимает бровь, понимающе и ласково улыбаясь, трепля по волосам Феликса, что старательно делает вид какой красивый тут потолок. — Ты уверен? — Всегда. Щелкает тюбик со смазкой, наполняя комнату приятным ароматом, что позволяет Феликсу немного расслабиться и отпустить себя. Пусть он всё равно поначалу сжимается, когда чувствует пальцы, оглаживающие дырочку по кругу, но не проникая, лишь дразня. Ему хочется скулить и самому насадиться на эти длинные и наверняка очень умелые пальцы, обладатель которых тихонько смеется с попыток младшего побыстрее ощутить себя наполненным. Хенджин слизывает капельку запекшейся крови с нижней губы блондина, сразу же проникая языком в рот и вместе с этим вводя один палец в жаркую тесноту. Феликс шумно выдыхает от секундного шока, а после, прикрывая глаза, прикусывает язык старшего в отместку за то, что не предупредил. Хван улыбается в поцелуй, понемногу наращивая темп, а двигающийся навстречу и мелко дрожащий от возбуждения Феликс понукает на этот раз ввести уже два. И Хенджин не может отказать, ведь парень под ним это нечто невероятное, которого легко читать, ведь его тело так честно в своих желаниях. Совершенство. Ли пропускает момент, когда в нём свободно двигаются уже три пальца. Видимо, Хенджин не пожалел смазки или же… не хочется думать про чужие члены, что побывали в его заднице несколько дней назад, словно стремились сделать его как можно более открытым, но тело удивительная штука, оно зачастую заботится о своих владельцах. — Хочу тебя внутри… — хнычет Феликс, соскальзывая с пальцев старшего и пытается перевернуться, чтобы Хенджину было удобнее. — Но я уже в тебе, — хмыкает Хван, быстро переворачивая Феликса назад на спину, оглаживая разъезжающиеся и не слушающиеся от накатывающего волнами возбуждения ноги. — Хочу твой член, Хенджин. В себе. Сейчас… — глаза начинают слезиться от пронизывающей тело ударной волны, когда губы Хенджина оказываются на внутренней стороне бёдер. Хван щедро одаривает их поцелуями, оставляя едва заметные красноватые метки. Хочется перекрыть ещё не сошедшие следы с этого утонченного и такого прекрасного мальчика. Феликс выгибается в пояснице, грубо сжимая у основания член и едва ли не захлебывается в эмоциях, завывая. Его слегка пугает реакция тела. Оно отзывается на каждое действие, в котором сквозит вниманием и осторожностью. Хенджин видя мечущегося и теряющегося среди нахлынувших разом ощущений младшего, сдерживает себя от желания расцеловать его всего от макушки до пят. Но это как-нибудь потом. И если ему позволят… Тихий крик удовольствия с примесью едва ощущающейся боли сотрясает комнату, когда Хенджин, повинуясь желанию Феликса, больше не церемонится и медленно входит в него, ненадолго замирая. Даёт время привыкнуть и себе и, пожалуй, уже ставшему для него родным, человеку, что так самозабвенно отдаётся и ластится к заботливым рукам, ища ласки и кусочек доброты. Феликс сжимается, часто сглатывая скапливающуюся во рту слюну и сжимая плечи Хенджина, что скалой нависает над ним, горячо дыша в ухо. Феликс обнимает ногами Хвана за талию, давая сигнал к действию, и он толкается глубже, до конца, выбивая весь воздух из груди младшего. Едва уловимая боль покидает сознание, уступая место разливающемуся патокой наслаждению, когда толчки возобновляются. Внутри становится так приятно и хорошо, что вскоре Ли начинает подмахивать бедрами навстречу. Стыдно признаться, но Феликс готов был кончить от одного лишь поцелуя с Хенджином. Наверное потому что это Хенджин. В меру загадочный, до одури ласковый, безмерно нежный и внимательный. Феликс не верил в судьбу. До сегодняшнего дня. Он и подумать не мог, что всё так обернётся. Он не всегда умел благодарить, но почему-то сейчас очень хочется… хочется кричать о том, как ему повезло обрести человека, который… который его всё. — Хенджин, я… — Феликс душит в себе тихий всхлип, когда член старшего проходится по простате в который раз. Он потерялся в счёте после десятого. — Я сейчас… — Я знаю, солнце, — Хенджин ласково утирает бегущую вниз по щеке Ликса слезу, продолжая медленно подводить младшего к разрядке. — Я тоже. Феликс беззвучно стонет, иногда прерываясь на звуки погромче, но всё ещё стесняясь, ведь… Но ведь теперь у него есть тот, кто не позволит думать об этих сотнях «ведь». В момент, тела пронзает вспышка удовольствия, где стон Феликса тонет в нежданно обрушившимся на его истерзанные покусываниями губы. Хенджин шумно дышит, прижимаясь лбом к такому же взмокшему, убирая прилипшие пряди. Ли чувствует, как внутри разливается тепло и инстинктивно сжимается, не давая Хенджину выйти, желая ещё хоть на минутку задержать. Он ещё не знает, что его не прогонят. Он ещё не знает, что ему позволят остаться. — Я рассчитываю однажды услышать от тебя «люблю», — скромно мурчит Феликс, всё же позволяя Хвану выйти и лечь рядом. — Я рассчитываю на то же самое, — Хенджин бережно обнимает своё личное солнце, накрывая разгоряченного парня одеялом. В этот солнечный день его чувства были всегда настороже и обнаружив то, что было им нужно, устремились к нему. К Феликсу. Бившимся о скалы волнам больше не суждено будет увидеть разбитого разуверившегося во всём мальчика, ведь отныне он будет самым счастливым.