Вечер откровений

Двери закрываются. Паренëк в дутой куртке и рюкзаком на перевес, чуть-ли не впрыгивает в транспорт. Широко улыбается и прячет горячие, румяные щеки в тонком шлейфе шарфа. Уже в более спокойном темпе направляется в конец полупустого автобуса. На светлой голове начинает подтаивать снег, заставляя волосы мокнуть и принимать более тëмный, железный оттенок. Положив свои вещи на соседнее сидение, тот слегка расслабился, будто что-то предвкушая. "Настоящая русская зима воистину прекрасное явление". Проносится в мыслях перед тем как достать чёрные, старые наушники и погрузиться в атмосферу дороги. Лёгкие покачивания расслабляют, убаюкивают, музыка в наушниках заставляет отключить мысли, внимая словам русской попсы. На передних сидениях, шурша пачками чипсов и сухариков по акции, громко обсуждает новости этой недели, школота. Это тоже своего рода расслабление. Звуки мотора, разговоры людей, музыка. Такая с виду громкая атмосфера наоборот обволакивает, в голове только блаженная пустота, так хорошо, глаза сами собой закрываются напоминая студенту о важности полноценных восьми часах сна в день. Остаëтся только облокотиться рукой о морозное, покрытое инеем окошко, и лечь головой сверху. В груди трепещет умиротворение, но не то, что отдаëт спокойствием, а дикое, заставляющее чуть ли не кричать от этого распирающего чувства. Эти моменты точно являются лучшей частью бытовой рутины. Лёгкую полудрëму нарушают резкие, извилистые повороты на дорогах, и асфальт вымощенный будто при Петре Первом. И тогда глаза сами собой приоткрываются. Мысленно желая водителю всего худшего, Николай запечатляет взглядом типичную зимнюю пору. Пористые сугробы, снеговики с морковкой вместо носа, и то если повезëт. Фонари легонько освещающие улицы, дарящие прохожим чуточку света в студëную пору, кажущиеся вторым солнцем. Дворники с лопатами, проклинающие Россию-матушку за погодные условия, ходят по дворам с кислыми минами. Можно проклинать, можно любить, но, равнодушным к зиме оставаться невозможно. Первый снег например, своего рода ежегодное чудо, радующее детей всех поколений, приятное, душевное, более личное и интимное событие. Когда очаровано глядишь в окно, первые снежинки падают на асфальт и медленно подтаивают, оставляя после себя жалкие капли воды. Завораживающе. Перенести перед глазами эти воспоминания приятно, но, будто снежный ком, на черепную коробку наседают, отнюдь, не хорошие события из далёкого детства. Пальцы на кистях рук подрагивают, остаëтся только сделать музыку погромче. Это максимум, что, он может для себя сейчас сделать. Сердце ускорило свой ритм, голова будто стала железной, душа ушла в пятки, а то и покинула чужое тело. Начало пробирать лёгким холодком. Гораздо приятней слышать об ужасной контрольной по физике, возгласы старушки о подорожавшей картошке, чем остаться один на один с самым гнусным и страшным человеком которого он только знает. Самим собой. Черепная коробка, своего рода клетка. Ловушка, ты обречен в ней оказаться, там нет ни выхода, ни входа. Есть только золотые прутья, ослепляющие людей, даря ложные наваждения. Внутри тоскливо, но красиво. Даже одиноко, когда ты единственный из "заключённых" осознаешь, что не свободен. И это неисправимо. Только неизбежная смерть дарит истинную свободу души. Промывание мозгов обществом, невозможно, только в том состоянии, когда твои органы размазало по стенке. Запретный плод свободы не вкусить, это удручает. Колит где-то не в теле, а в разуме и душе. Плохо, невыносимо. Правый глаз слегка поддëргивает, а самого Гоголя штормит как в море. Проигрывается последняя песня из плейлиста. Время пролетело незаметно, вот дворы уже более знакомые и родные, вот и круглосуточный магазин в который Гоголь часто забегает во время бессонных ночей. Пока тот раздумывал о таком растяжимом понятии как свобода, звуки будто исчезали по одному. Хотя люди просто покидали нагретые места, спеша по домам укрываясь от тёмного вечера. Вот-вот и можно дëрнуться в сторону выхода из душного транспорта, ужасно, странно, непонятно. Он не знает как себя чувствует, он отчаялся себя понимать. Мозг, является вещью за гранью нашего понимания. Так как ему объяснять непонятные импульсы эмоций бьющие через край? Светловолосому не дана такая истина. Последний поворот. Сам находясь в прострации, он умудряется попросить притормозить у остановки, оглядывается и понимает, транспорт пуст, он пропустил момент когда, остался с водителем наедине. На ватных ногах пошатываясь, из-за неустойчивого положения, добирается до двери. В ушах уже только один наушник, второй только-только слетел и болтается где-то в ногах, да в прочем без разницы, музыка уже перестала играть. Тихо до звона в ушах. Слышно только себя. Рваные вздохи и выдохи, руки сжимают прядь выбившуюся из косы и дергают со своей силы. Нужно прийти в себя. Поручень так и норовит выскользнуть из руки. Слышен скрип, и в голову ударяют пары холодного воздуха с частички снега, которые разносятся дуновениями туда-сюда. Прохлада отрезвляет. Так и выходит Николай на пустую остановку под мигающий фонарь, пытаясь прийти в себя. Скоро он будет дома и все будет хорошо. Ведь дом это не только то место где можно проводить свободное время, это там где тебе поистине хорошо, умиротворение приходит само собой, там ты настоящий, расслабленный. Да какой угодно. Там уютная спальня, где перед сном мысли не кажутся враждебными, а лишь гоняют приятные воспоминания по закоулкам разума. Там ванная, где приятные горячие дорожки обволакивают тело, или обливают холодными струями, в зависимости от потребностей. Кухня, где ведутся приятные беседы с ним. Фëдор стал для него всем. Галактикой, смыслом, солнцем, кислородом. Без него будто и не существовало главного "Я" Николая, только осколки масок. С ним всегда было приятно находиться рядом, было в нëм что-то успокаивающее, надëжное. В начале он просто молча находился рядом, игнорируя, но даже в молчаливой компании, было спокойно. Такого не было ни с кем, раньше Гоголь нуждался в громком шуме вокруг. Когда Достоевский увидел, что Николай мыслит куда глубже, чем показывает, протянул руку дружбы. Была для брюнета определëнная польза в том, чтобы после тяжёлого дня в стенах института тебя встречала кружка горячего чёрного чая, и доставучий, до жути энергичный соседушка. Всë-таки идея предложить кому-то из потока вместе снимать жильë оказалась, наверное, одной из лучших. Разные внешне, внутренне, эдакие инь и янь. Оба находили обходные пути и сходились во мнениях во время обсуждений. Но чаще Фёдор любил просто сидеть рядом, молча смотреть на тёмное, с россыпью светло-желтых клякс, называемых звездами, небо. Николай не был против, если бы не этот замечательный брюнет, Гоголь всë ещë искал бы полной свободы. Тот открыл светловолосому глаза, полная свобода - это смерть. Так зачем спешить? Он получит своë, просто чуть позже. А сейчас главное добраться до дома и не отморозить ноги. Половина пути уже была пройдена, идти минуты четыре, но сейчас каждая секунда как густой мëд, сладко растягивается в несколько раз. Хочется взять и просто телепортироваться в старенькую квартирку, но к сожалению он не обладает подобным даром. Вот и последняя улица, приходиться пройти рядом с дряхлыми гаражами, выглядели они откровенно заброшенными и гнилыми. Стоял запах краски. На обочине было нарисовано, очередное кривое, разноцветное граффити. Николай уже третий раз чертыхается поскальзываясь на тонком слое замерзшей воды. Даже такая мелочь неимоверно перегружает чужую нервную систему. Он повыше задрав ногу, бьет в угл. Смотрит как разлетаются по округе маленькие ледышки. Понимает как глупо поступил, но зато, то как кристаллы льда бились об асфальт приносило акустическое удовольствие. Это даже немного успокаивает и заставляет на каплю отвлечься от самобичевания и остановиться на последних новостях. Только сейчас накатывает воспоминание о том, что лифт не будет работать ещë пару дней. Оттягивая момент блаженного расслабления до последнего. Зато ноги наконец ступают под родной козырëк здания. Из карманов достается огромная связка ключей, на которой всяких брелков было больше, чем предметов для открытия дверей. Нужный ключ прикладывается к домофону, слышится противная писклявая мелодия, дверь через мгновенье поддаëтся, пропуская внутрь. Пальцы всë ещë слегка дрожат. Непонятно от чего больше, припадка или холода. В подъезде еле-еле светит старая лампа, между пролëтами вообще чернющая пустота, приходится подниматься почти в полной темноте. Сил к счастью ещë хоть отбавляй, так что подъем не был такой уж тяжëлой задачей. Физические нагрузки идут на пользу. Тело начинает потихоньку греться. Непослушные, отмороженные пальцы уже ощущаются телом. Теперь уже красные щеки перестаëт покалывать. Вот и нужная дверь, ключи снова ложатся в руку, пытаясь с первого раза попасть в замочную скважину. Получилось, ура, сейчас всë станет хорошо. Николай наконец заходит в узкий коридор, попутно стряхивая с кроссовок слои снега подцепленные по дороге. Быстро сбрасывает с себя куртку и вешает на крючок, который в этой квартирке являлся простым прибитым гвоздём. Студентам выбирать не приходится. - Есть кто живой? - голос звучит громко, эмоционально, сперва светловолосому кажется что это и не его голос вовсе. Про себя он обычно разговаривает куда спокойней. Ответом оказываются не слова, а действия. Из угла выходит тёмная фигура одетая в домашние клетчатые штаны, вязаный свитер и утеплëнные носки, волосы слегка взъерошены, чëлка топорщиться вы разные стороны, на мутных глазах очки. Теперь понятно, до прихода Николая он неустанно сидел в три погибели за компьютером. А теперь выполз из своей комнатушки, чтобы встретить своего друга. - Угу, что-то ты сегодня позже обычного…- голос звучит монотонно, с легкой хрипотцой, будто после сна. Достоевский тянется руками к своему бедному лицу, потирая уставшие глаза. Тёмные синяки под глазами только подтверждали его измотанность. Николай искренне не знает как ответить, не сказать же, что по пути стало плохо от банальной тишины. Поэтому оставив фразу лучшего друга без ответа, направился на кухню, Фёдор последовал за ним, желая просто побыть рядом пока выдаются такие возможности. Кухня на вид старенькая, но не чтобы вызывать отвращение, этот советский стиль с коврами на стенах, определённо не самый худший вариант. Холодильник так вообще новëханький. Плита обычная, газовая. Стол просторный, большой, дубовый. И два стула, большего им и не надо. Гостей эта квартира принимает редко. Это их отдельный уголок. Тут всегда царит идиллия. Полное понимание и ни одного даже намека на ссоры. Только звонкий смех по выходным с обеих сторон. Даже Фёдор со всей своей напускной отстраненностью, пытаясь скрыть привязанность, признал что для полнейшего умиротворения им достаточно просто находиться в одной из комнат этой квартиры. Многое же она пережила. Точно несколько владельцев, и небольшой ремонт. А теперь и таких странных квартирантов. Которые несмотря на стереотипы не посещают вписки, а по возможности подтягивают друг друга перед зачëтами. Читают русскую и зарубежную классику. Испытывают друг к другу самые светлые и непорочные чувства. Рядом их сердца сходят с ума, заставляют поменять свой ритм бьясь в унисон. Вот только не говорили они об этом. Чувствовали подсознательно, но оба были слишком не готовы к чему то большему. Сомневались во взаимности. Оба ведь не умели показывать свои чувства. Не было смысла мешать идиллии, что образовалась между ними. С левой стороны этой кухоньки Множество ящиков и полок, чтобы хранить продукты, полупрозрачные коричневые шторы, и тëмная фигура по-хозяйски расхаживающая туда-сюда, то поставить чайник, то принести сахарницу. - Погода сегодня омерзительна, ты там хоть не замëрз? - голос опять звучит сухо, но светловолосый видит по этим малиновым глазам, что и вправду за него волнуется его мерзлявый, болезненного вида сосед. Эта мысль заставляет полностью отогреться изнутри. - Ты же знаешь как я люблю зимние холода, так что всë прекрасно. А вот тебе явно стоит зайти за пуховиком. - Последние слова тот проговорил откровенно издевательским тоном. Николай не удержался и отшутился о малокровии друга, что уже с начала осени не выходит без шапки ушанки. Но в каждой шутке есть доля правды. Каждую зиму Гоголь пропускает пары бегая то в аптеку, то домой. Кто-то слишком тяжело переносит даже лёгкую простуду, а заболевает от любой мелочи. Конечно приятно наконец проявить заботу к дорогому человеку, но оно того не стоит. - Учту. - Дальше поселяется молчание, ведь разговаривать откровенно не о чем, будни проходят однообразно и скучно, эдакий день сурка. И только выходные пропитаны лёгким духом свободы. Гоголь замечает, что хоть дрожь и притеснилась когда он зашëл в квартиру, но пальцы так и норовят расплескать по белой скатерти капли тёмно-коричневого цвета, из кружки. Достоевский же будто смотрел тому за спину, не обращая на светловолосого никакого внимания. Не хотелось лезть человеку в душу. Но тому не всë равно, конечно Николай никогда не говорил о своëм страхе, но его поведение так и кричит об этом. Вот сейчас мальчишка сам того не подозревая улыбается, но глаза потухшие, когда рядом есть толпа, они всегда горят словно лучи заката. Достоевский никогда не признается, что высматривает этот дрожащий силуэт из окна, чтобы потащить этого арлекино на кухню и подарить чувство безопасности. Причину своего особого отношения, сам объяснить не в силах. Гоголь же искренне надеется, что его поведение не так заметно, хотя мысленно себя за это корит. Фëдор слишком наблюдателен, видя Николая в коридорах, слыша отголоски фраз, тот по кусочкам собирал информацию, не контактируя с ним лично. А тут наверно информация достается ему чуть-ли не на блюде с золотой коëмочкой. Спрашивать напрямую он никак не решался. Да, Достоевский умел видеть людей, анализировать, предугадывать поведение, но не умел об этом говорить. Он видел страхи друга, чувствовал на ментальности уровне как тому ужасно. Для Николая слова Фëдора всегда стояли выше других, одно неверное слово и всë… У него не было права на ошибку, не было плана, не было заготовленной схемы, ведь всë это случилось спонтанно. Как друга, его терзает за это вина, тяжело признавать, у него у самого есть страх, страх сблизиться, довериться, рассказывать о себе абсолютно всë, ведь все люди мнительны, эгоистичны и всегда ставят свою никчëмную тушу выше других. Так почему он должен лезть в чужую душу, если свою отгородил толстым слоем льда, что рядом с этим светящимся чудом оттаивает по кусочкам. Чувство страха знакомо, подкрадывается незаметно и резко вытаскивает тебя из зоны комфорта. Этот вечер будто чем-то отличается от других, вроде, как обычно, но в душе горит решимость. Несмотря на исход, он обязан поднять эту тему. - Коль, ты мне так сильно не доверяешь? - руки обхватывают кружку ещë сильнее, слегка жжëт ладони. Светловолосый поворачивается на бок, чтобы взглядом полностью обхватить профиль Достоевского, смотрит недопонимающе. - Тебе тяжело находиться в тишине, я прекрасно знаю об этом. Почему за такой большой промежуток времени ты ни разу об этом не сказал?- Не хочется признавать, что тебя давно раскрыли, это позорно, удручающе, особенно когда это настолько лично. Но Федя ему ближе всех родственников вместе взятых, не хочется его разочаровывать. - А скажи я тебе об этом, чтобы ты мне ответил, а? - Гоголь отвечает вопросом на вопрос. Хочется верить, что друг бы поддержал, но у него совершенно другая натура, сам скрытен и холоден ко всем. А сам сейчас говорит про доверие. Тëмноволосый же издаëт тяжëлый и протяжный вздох, подготавливая правильную формулировку своих запутанных мыслей. - Не знаю, но мы могли бы решить эту проблему вместе - тон спокоен, а вот в душе он корит себя за то что вообще поднял эту тему, самую сокровенную для единственного товарища. Остаëтся ждать ответа. Но Николай как назло молчит, отворачивается, руки согнуты в кулаки, слышно как хрустят суставы. Тот будто зол сам на себя. Гоголь должен был отреагировать по другому, обрадоваться, озадачиться, да что угодно, но никак не это. -Ты чего? - в ответ снова молчание. Когда молчит самый болтливый человек, которого ты только знаешь, кажется, что земля ушла из-под ног. - Ты серьезно? Это наверно самый странный страх, не высота, темнота, а боязнь такого простого молчания. И ты не считаешь это странным?- нет шутливых манер, голос стойкий и твёрдый, светловолосый всë ещë упираясь в стол. Таким открытым, Николай нравится Фëдору больше. Достоевский отмахивается от этой глупейшей мысли и медленно кивает головой издав что-то похожее на "ага", как-бы отвечая на вопрос. - Ты слишком добр ко мне. Раз заговорил об этом, то предлагай варианты от этого избавиться. - Буду честен, я не знаю почему ты боишься. Могу лишь строить догадки. Так что решения твоей проблемы у меня нет. - На пару секунд замолкает. Но стоит посмотреть на это уставшее улыбаться лицо, как в груди что-то шевелится, трепещет. Хочется просто искренно и бескорыстно помочь. Помочь прийти в себя. Настолько плачевного состояния у Гоголя не было никогда. При Фёдоре уж точно. Посмотрев в разноцветные глаза, и мысленно себе кивнув начинает тихо говорить - Не расстраивайся из-за этого. Пожалуйста… - Фëдор слегка отводит взгляд, такие слова точно не в его стиле. Что может отвлечь Николая? На ум приходят различные хобби. Игра на виолончели, чтение книг и изучение языков, базовое изучение программирования. Всë это привлекало Достоевского, но не блондина. Тот был увлечён творчеством, актерским мастерством, грацией птиц. То как виртуозно актёры переходят от надрывного смеха, к крокодильим слезам. Есть идея, она точно поднимет Гоголю настроение, но от страха к сожалению не избавит. - Давай так. Сейчас мы вместе с тобой отдохнем и ты перестанешь натягивать улыбку, а за это мы на днях сходим в театр, там как раз премьера одной драмы. - Правда? Я тоже видел афишу, но черт билеты довольно дорогие. - видно как тот замечтался о том, как уже заходит в просторный зал, садиться за своë купленное место и готовиться созерцать прекрасное - я оплачу. - жили они весьма экономно откладывая со стипендии, так что можно было себе позволить достать пару купюр из денег "на чёрный день" и культурно отдохнуть. Его друг от чего-то легкомысленно пускает смешки, Фёдор тоже не может сдержать смешка. -Может приляжем? - предлагает Достоевский. Светловолосый не отказывается. Вот они сидят на скрипучем диване в гостиной. Из приоткрытого окна, пробираются морозные пары обдавая не холодом, а скорее лёгким дуновением. Фёдор видит, что смог слегка отвлечь друга, но тот до сих пор держит лёгкую фальшивую улыбку на лице. Дело привычки. - Коль, хоть сейчас побудь собой, тебе это необходимо, вот увидишь, тебе полегчает. - и Николай его слушается. Теперь это будто другой человек, хмурый, грустный, молча сидит и тяжело дышит. Фëдор понимает, что и тут может помочь. Аккуратно кладëт голову друга к себе на колени, мягко поглаживает кожу, проводит по волосам, слегка взъерошивает, а потом снова приглаживает, другой же рукой слегка приобнимает. - Феедь, а скажи, как ты ко мне относишься? - спрашивает тихо, боязливо, ведь многое зависит от ответа. Страх остаться один на один с собой в тишине, ничто, при страхе остаться без такого родного, близкого человека. Страх захватил каждую клеточку бренного тела. Морально тяжело жить когда на душе ураганы и бури. Никто не в силах помочь. Никто, кроме самого дорого во человека. - Коленька, мне, тяжело даются такие размышления, но ты пожалуй единственный, кому я смог довериться, ты уникален. Я хотел бы быть в моменты страха рядом с тобой. Я вижу, что даже если я просто буду рядом, тебе гораздо легче. Так что позволь мне помочь тебе расслабиться. - чувствует дрожание под собой и продолжает говорить. Николай же млеет от лёгких поглаживаний и мягкого тона, который ласково к нему обращается. - Можно сказать мы нашли друг друга, мне памятны все вечера проведённые с тобой. И редкие прогулки, и походы по магазинам. Ты даришь моей душе тепло, я чувствую себя живым рядом с тобой. Если бы не ты, я был бы простым интровертом-социопатом. Не только я тебя чему-то научил. То, что я открыл тебе глаза на определённые вещи - это мелочь. Ты показал мне человеческую суть. В то время как я видел в них лишь инструмент, ты видел многогранность личности. - после тирады, Фёдор осознаёт как по сопливо-романтичному звучат его слова. Но эти слова чистая правда. Он безнадежно, безбожно, греховно втюрился в это подобие актëра погорелого театра. И кажется давно. Такие мысли не укладываются в голове, наверняка он совершил ошибку в анализе своих чувств. Но на простую привязанность это не тянет. Пожалуй он всë сказал. Открыться вроде не так тяжело, но пожалуй тема чувств слишком лична, больше он ничего про это говорить не хочет. - Спасибо тебе... Не ожидал я такого ответа. Чего угодно, но не этого… - Он сказал что-то не так? Неужто Николаю неприятны такие слова? Не надо было так сильно откровенничать. Но в этот момент Николай приподнимается с чужих колен и прижимает Фёдора к себе, Темноволосый в ответ обнимает того одной рукой за спину, другой придерживает за тонкую талию. А то свалиться с края. - С тобой мне и в правду легче… Ты самое дорогое мне сокровище. - говорит шепотом, оба смущены происходящим. Голова Достоевского падает на чужую грудь, слышны постукивания сердца, так расслабляет, тепло от родного тела будто впитывается в тебя. Рядом с Николаем слишком хорошо. Да и видно, теперь Гоголь полностью пришëл в себя и скорее всего сейчас произнесëт что-нибудь глупо-очаровательное. - Федя, Федя, а давай ты меня будешь каждый вечер обнимать? Тогда мне точно страх будет ни по чëм. - приподнимает чужое личико, смотрит щенячьими глазками. Упрашивает, уламывает. Как преданный пëсель. - Если хочешь объятий, то так и говори, а не прикрывайся страхом. - говорит строго, слегка отчитывая, если хочет вечерами вместе лежать вот так, то пусть так и говорит. Николай уже готовится корчить грустные рожи как Достоевский дополняет. - Но я согласен. - Урааа! Дос-кун согласен обниматься со мной! Я самый счастливый человек на этой планете. - пока Николай радуется согласию, Фëдор же удивляется новой кличке, что ж пожалуй он не против. - Ты угадал с суффиксом, даже поправить нечего. Так что, если хочешь зови меня так. - конечно раньше он настаивал, чтобы Николай звал его исключительно по фамилии, но сейчас они близки и хотелось бы отставить формальные обращения, пожалуй эта кличка его полностью устраивает. Даже лёгкая улыбка без ведома хозяина украшает бледное личико. - У тебя очень красивая улыбка, жаль что я так редко еë вижу. - Гоголь в шоке сам с себя, конечно он и до этого говорил что думает, но сейчас случайно ляпнул комплимент про улыбку лучшего друга. Он давно осознал свои чувства, вот только смысл об этом думать, лучше всего игнорировать. Подумаешь, ты бы хотел попробовать чужую улыбку на вкус. Подумаешь, хотел бы обнимать ещë крепче, до хруста чужих конечностей. Это не имеет значения. Остаëтся только смотреть на то как на тебя недоуменно смотрят два полудрагоценных камня. Его глаза всегда напоминали аметист. По Фëдору не видно, но он не столько обескуражен, сколько смущён, это чувство мелькает в его душе слишком часто за последнее время. А виновник об этом даже не догадывается. Лучшая защита, это нападение. - Когда ты по-настоящему счастлив, твои глаза сияют будто солнце, дарящее тепло всем, кто на тебя взглянет. - говорит тягуче медленно, тихо, прямо в раскрасневшееся от маленького расстояния ушко. Принимается оглаживать линию челюсти, что по внешнему виду Николая, сейчас отвалиться. - Ты дьявол во плоти - отвечают ему, прижимаясь к ключицам. Теперь это больше похоже не на способ успокоения, а лёгкие заигрывания. Его легонько тянут за пряди, играются. Пытаясь поудобнее устроиться не разрывая физического контакта. Гоголь отвечает тем же, медленно поглаживая чужие бока сквозь одежду, удивительно, что ему до сих пор не дали за это по рукам. Сегодня наверно во истину уникальный день. Даже этот негатив ничто с истинной близостью. Сердце брюнета готово выскочить из груди. Сейчас Достоевский полностью доверился Николаю, отключил мозг, делал так как велит душа, потом он будет корить себя за безрассудство, но сейчас всë слишком приятно. Ты будто становишься одним целым с самым дорогим, что у тебя есть. Так согревает, так поражает, будто стрелой Купидона. Гоголь отстраняется первым, и решает заговорить о случившемся. - Хах, Дос-кун, моë сердце трепещет при близости с тобой, скажи, испытываешь ли ты что-то похожее? - слегка волнительно, но не хочется сегодня задумываться о плохом. - Однозначно да - неуверенно, коротко, зато искренне. Сказать обоим больше нечего, Николай решает воплотить одно из своих желаний, буквально вдавив в себя чужую тушку. Тишину, что сейчас кажется даже подходящей, будто так и должно быть, нарушают только звуки машин за окном. Что ж, теперь светловолосый имеет полное право таскать Достоевского с собой куда угодно и тот обязательно согласиться. Этот вечер запомниться ими как памятная дата, вспоминаемая исключительно в положительном ключе. Сейчас же оба довольные, зацелованные, и пожалуй уставшие, лежат на диване досматривая первый сезон, какого-то детектива. Смотреть не так интересно когда тебе проспойлерили всë, что можно. Фёдор с первых минут описал свои мысли насчёт сюжета и очевидно был прав. Но Николай уже привык, и смотрит только из-за приятной, согревающей изнутри атмосферы воцарившейся в квартире. Так хорошо, по-домашнему, забываешь про время. Точно время. Второй час ночи...... Завтра обоим к первой паре!!!