Грех

      Федор разлепляет веки, краем уха примечая шорох и тонкий скрип пружин. Судя по всему сейчас глубокая ночь. Звуки становятся более отчётливыми, и юноша уже хочет повернуться лицом к соседней кровати, как до его уха доносится прерывистый вздох.       Это очень странно. Он бездумно смотрит в стену, прислушивается, все также лежа к соседней кровати спиной.       Через пару секунд звуки затихают.       Федор хочет спросить, все ли у Николы в порядке, но страх перед неизвестным пересиливает любопытство.       Стараясь ни о чем не думать, юноша погружается в беспокойный сон.

***

      Днём Федор старается не смотреть на Николу слишком пристально. Они завтракают вместе со всеми остальными монахами под аккомпанемент нечётного бормотания бородатого мужчины в рясе, перед этим посетив утреннюю молитву.       После идут на промысел, где Никола был действительно хорош. Он колол дрова на заднем дворе, носил воду. Как потом оказалось, он и в рукоделии был хорош.       Федор был удивлен. Ему было интересно смотреть на своего сверстника. Тот не показывал ни тени беспокойства, будто провел здесь, ни больше ни меньше, всю свою жизнь. Быстро расположил монахов к себе, вел себя естественно, не перечил, и делал все так, будто получал от этого истинное удовольствие.       День прошел как минута. После обеда, который так же сопровождался чтением священных книг, Никола оставил Федора в одиночестве: игумен позвал его на прогулку, чтобы узнать молодого человека лучше — тот заинтересовал священнослужителя своей быстрой славой среди служителей монастыря.       Увиделись юноши только к ужину. Федор в это время посетил библиотеку: сортировал книги и протирал пыль. Ему нравилось это место, потому что оно не пользовалось большим спросом среди послушников, приходили сюда редко. Многие здесь не умели читать, а у вышестоящих лиц в кельях были свои книги.       Федора же учил сам наставник монастыря, потому писать и читать он умел отлично.       В библиотеке Достоевский задумался, может ли тогда его новый сосед то же или времени на учебу не хватало из-за домашних обязанностей.       После ужина, в свободное время перед ночной службой, он намеревался спросить об этом у Николы лично.       Искать того не пришлось: он сам увязался за Достоевским. — Фе-едь? — тон белокурого был заискивающим, а улыбался тот, как кот, объевшийся сметаны.       Достоевский проглотил смешок: вид сверстника показался ему очень забавным, если обращать внимание на то, как сильно во все стороны растрепались его волосы. Федор поймал себя на том, что его рука чуть не потянулась, стремясь заправить их за ухо. — Никола?.. — Вот это да! Я и не думал, что здесь так много времени придется бездельничать! — удивление на лице Федора увидеть мог даже слепой. — О чем это ты? — А как? Полдня на коленях стоять да бормотать что-то под нос! Ты только это, не сдавай меня, но я просто губами шевелю иногда, хотя легче вообще молча сидеть и стены разглядывать. Все равно остальные с закрытыми глазами сидят, лицами в пол уткнувшись. Ну а вообще работа здесь не пыльная, не то что. раньше. У меня. Было, то есть.       Федор в этот момент испытал чувство, которое стало преследовать его и дальше: так хотелось разговорить белокурого, расспросить обо всем, слушать, лишь бы не вспоминал, лишь бы не терялся в мыслях. Хотелось держать его с собой. Хотелось пожалеть и по спине погладить, как пса. — Расскажешь?

***

      И он рассказывает. Как отец колотил за «лодырничество», когда приходилось и за сестрами младшими следить, и дрова колоть, и огород поливать. Как братья старшие в детстве одного его в лодке пускали в реку без весел, а он ещё плавать не умел, пятилетка. Как мать по щекам давала, когда рубаху рвал, как иголками в него швыряла, чтобы сам все зашивал. Как заставили в первый раз курицу резать. Как потом он горько о ней плакал. Рассказал все. Почти.       Уже, наверное, было за полночь, когда Федор угомонил соседа улечься. И так они много проболтали, слава Богу, келья у них отдаленная, никто в это крыло не ходит. — Спи, — Федя переворачивает страницу потрёпанной книжонки, в то время как белокурый уже сотый раз перевернулся под одеялом на другой бок. — Хотел бы, да не могу. Непривычно. Вчера хоть как-то заснул. А сейчас не выходит.       Федор хочет помочь чем-то, но не знает как, да и Коля сам в неведении. Достоевский приподнимается с кровати, пружины стягиваются обратно с характерным хрустом, и начинает копошиться в тумбочке. — Отвернись, закрой глаза и слушай… Жили были в тридевятом царстве, в тридесятом государстве…       Белокурый хихикает. А как же? Ему, взрослому лбу, читают сказку! Да ещё и какую! Он ее с детства больше не слыхивал, только когда мать его на ручках качала, а тут так вот получилось.       Николай прикрывает глаза и отворачивается к стене. Под тихое бормотание он погружается в глубокий сон. По щеке проносится неуловимая, горькая слеза по размытому, давно забытому им прошлому.