Фото №11

...Где и я закончусь как твой пролог, Вот бы ты меня поберёг... Zero People, «Письмо из прошлого» («Прекрасная жизнь», Фото №11).

У Данте под короткостриженным ногтем большого пальца то ли грязь, то ли кровь, то ли ещё какая радость из ада. Не отмывается ни черта, вот он и не обращает на неё внимание, пока не замечает, что оставил след на выцветшей фотографии из своего детства, так сильно её сжимал. Вздохнув, Данте расслабляет руку, снимок падает обратно в большой, но тонкий альбом. У него ведь всё не как у людей. Самые памятные моменты — в вещах, в словах, в шрамах. Где-то до сих пор валяется перчатка с разрезом от Ямато по ладони. Шрама у Данте нет, по крайней мере, не на руке. И фото нет тоже — потому что кто и когда бы его сделал? Ни с восемнадцатилетия, ни с первого задания, ни с Триш в аду. Данте полон воспоминаний о каждом дне своей земной и не очень жизни, но фотографий у него всего несколько штук. И на каждой — Вергилий. Вот они на коленях у Евы: совсем мелкие, несмышлёныши даже для того, чтобы сидеть самостоятельно. Видимо, потому их на мать и усадили. Жаль только, её лица не видно, одни руки в кружевных рукавах блузки да скромная тёмно-коричневая юбка под их ногами. Мода на такие фотографии всегда нравилась Спарде, он мечтал о том, чтобы и его дети получили подобную. И неважно, что современные технологии позволяли уже намного больше, этот снимок был создан настоящим раритетом. И потому сам хрупкий как тот раритет. Данте жалко фотографию, поэтому следующую он берёт осторожнее. В ней уже нет ничего особенного — одна из карточек палороида, которых у них было много. Движения запечатлялись ужасно, зато как весело с этим палароидом было бегать друг за другом! Есть карточка, где у Вергилия так смазано лицо, что кажется, будто он язык показывает. А у Данте есть образ паука из-за того, как он машет руками. Он перебирает несколько карточек, рассматривая каждую. Даже Дэнни, их пёс, есть на одной. И есть особенная фотография. Там Мама с папой сидят на кровати. Спарда весь такой важный, в рубашке. Ева — тонкая, хохочущая, мягкая в руках мужа. Только из-за того, как мама улыбается на этом снимке, у Данте не поднялась рука от него избавиться. Он переворачивает альбомный лист. Дальше уже средней плотности фотобумага из салона, на которой в то время все проявляли плёнку. Подушечка пальца Спарды в верхнем левом углу. В детстве Данте всегда думал, что это у родителей так получилось поймать солнце. Наивным же он был ребёнком, глупым. Какое солнце могло быть в том лесу, где Данте и Вергилий сломали друг другу ноги? Мама была в ужасе, кричала и плакала. А отец смеялся. Особенно, когда открытый перелом Данте затянулся, оставив кусок кости. Данте и сам кричал и плакал. Вергилий тоже смеялся. Ну ещё бы, у него-то всё нормально срослось, потому что он догадался ногу выпрямить. А ему не сказал! Сейчас у Данте уголки глаз печёт от смеха. На снимке у него такая мордашка грязная: в слезах, соплях, земле и крови, но при этом абсолютно не расстроенная, лишь удивлённая. А Вергилий строит из себя взрослого, опирается на землю обеими руками, чтобы приподнять тело в такую позу, будто он держит осанку. Толку-то от этой осанки, если лицо такое же перепачканное и глаза на мокром месте? Данте усмехается и возвращает материальное воспоминание на его место, берёт другое. Он совершенно не замечает, сколько времени проводит вот так, не с пивом и пультом, а в бессмысленном рассматривании несуществующей реальности. Мира, в котором у него была семья. Мира, в котором он был любим и счастлив. Мира, которого не... — Если ты здесь прячешься от работы, то хоть бы простынь на себя накинул, может, Неро и принял бы тебя за ветошь на выброс, — спокойный голос, раздавшийся из-за плеча, заставляет Данте вскочить и захлопнуть альбом, но он тут же садится обратно, хватаясь за сердце. — Довести меня решил? — поворачивается он к вошедшему внезапно Вергилию, строит недовольное лицо, оттопырив нижнюю губу. — До выхода отсюда — возможно, но учти, это будет окно, — миролюбиво отвечает Вергилий и забирает у Данте из рук альбом. Открывает его и натыкается на то место, где они ещё достаточно юны, чтобы носить одинаковую одежду и недостаточно демоны, чтобы прогрызть друг другу бока. — Помню, я тебе тогда надрал зад. Буквально. Чешую повырывал, — Вергилий одобрительно хмыкает. — Как и я тебе! — Данте немедленно оказывается рядом, чтобы взглянуть на снимок. Не было ни дня, чтобы дрался только один из них, а второй это принимал и не давал отпор. — Ну и паршивцы же, — Вергилий берёт в руки ту самую, на которой они грязные как кабанчики, нашедшие месторождение нефти. — Да мы и сейчас не лучше, — Данте улыбается широко и сгребает Вергилия за плечи. Только сказать ничего не успевает. — Мы тут льготными перевозками пенсионеров не занимаемся, старики, шевелитесь! — в комнату влетает Неро и, игнорируя семейное собрание ностальгирующих дедов, хватает обоих за шеи и разворачивает на выход. Данте и Вергилий обмениваются быстрыми взглядами и ненамеренно синхронно ухмыляются. Может быть, мысли у них и разные. Может быть, разные у них и жизненные пути. Но их начало и конец — здесь, в мире смертных. В семье. Запрыгнув в филиал ”Devil May Cry„ на колёсах, они отправляются за крупной добычей, которая бывает всё реже и реже, чтобы потребовалось присутствие всех троих. Но любой из них соврал бы, что не ждёт этого каждый раз.