Не лезь, Борменталь!

— Не лезь, Борменталь! — раздается крик Шарикова. Он направляет в сторону доктора свой револьвер. Разъяренный Иван Арнольдович выбивает оружие из его руки и цепляется в шею. Уже который раз он душит этого проклятого мерзавца. Однако Шариков не вырывается, а Борменталь не бежит за ним по всей "роскошной квартире" Преображенского, сбивая и разбивая вдребезги все на своем пути. Доктор, не отпуская пальцев с шеи и придушивая таким образом Шарикова, отводит его в отдельную комнатушку. Он кричит Преображенскому: «Филипп Филиппович, сейчас я разберусь с этой тварью один на один». Полиграф пытается ответить взаимностью – тянет руку к шее Борменталя, – но, отпустив на долю секунды одну из рук, тот почти выворачивает бедняге кисть. Шариков взвывает, Иван Арнольдович бросает его на стол. Что за комнатушка это была – уже было плевать. Освещение было плохое, потому они с трудом могли разглядеть оппонента. — Вам конец, Шарик, — подытоживает Борменталь, наклоняясь к собеседнику ближе. — Готовьтесь к обратной операции. — Ты мне тут не выражайся, — сухо говорит Полиграф Полиграфович, вцепившись рукой в руку Борменталя. — Шариком тут только ты сможешь стать. Сосать мне еще будешь. — Это кто кому сосать будет? Иван Арнольдович прижимается максимально плотно, и чувствует что-то твердое через брюки оппонента. «Вот псина, а!» — произносит Борменталь. Этого алкаша-пса с сексуальными девиациями привлекает… удушение? Чувствуя себя максимально брезгливо, Борменталь одергивает руки от шеи Шарикова. Тот, вдыхая полной грудью, тянет свободную руку вниз, к расстегнутой изначально ширинке. Начиная ласкать себя, Полиграф Полиграфович выгибает спину навстречу Ивану Арнольдовичу. Это выглядело так уморительно и при этом отвратно, что Борменталь отряхивает руки после того, как подержался за шею того. Шариков закатывает глаза и скалится, как бы улыбаясь. — Вы что устроили, скотина? — шокированно спрашивает Борменталь, всыпая ему пощечину. — Подловил тебя, голубчик. Никакому Преображенскому мы не скажем. Ты и сам, небось, устал скрывать то, что любишь доводить меня до оргазма. Борменталь хочет всыпать ему еще раз, но Шариков останавливает его словами «Не лезь, Борменталь!» — на этот раз спокойнее и размереннее. Лишь под давлением Иван Арнольдович наклоняет голову вниз и сует язык в рот Полиграфу Полиграфовичу. Лишь под давлением он целует его шею и кусает мочки ушей. Проклятая псина выбила из колеи. Мелкий, можно сказать, недавно зародился, а уже надиктовал условий. — Это ведь проклятущий Швондер побудил вас сделать это? — напирает Борменталь, стягивая с Шарикова одежду. — Ты не мели языком. Или ты думаешь, что ты можешь просто возбудить меня, но не удовлетворить? — Уберите руку с члена. Ишь чего задумали! Прямо сейчас бегом на операционный стол. Борменталь пытается стащить Шарикова со стола, на который его и "уложил", но тот вновь глубоко целует его. Иван Арнольдович чувствует, что его затошнило. Он так настырно цепляется губами, так настырно шарится языком по ротовой полости, что у Борменталя выступили слезы. Ненадолго убрав руки, Полиграф Полиграфович стягивает с себя брюки окончательно и откидывает в сторону. С головки до основания член отдавал розовизной; видно было, что яички пришиты. Однако что уж тут поделать: даже с царапинами и швами он очень, очень хотел секса. Он отказывался признавать себя бисексуалом. Притом, что он прямо сейчас оголяется перед Борменталем. Шариков лыбился, в то время как Иван Арнольдович закрывал рукой лицо от стыда. «Неужели, оно стоит того? Секс с помесью собаки и алкоголика?…» — думал в это время сам Борменталь. Он снимает одежду с себя и, по приказу Шарикова, начинает тому сосать. Делает он это крайне неумело – облизывает небрежно головку, заглатывает глубже и уже намерен вытошнить все, что ел на обед. — Ну и кто теперь сосет? — усмехается Шариков, надавливая на голову Ивана Арнольдовича. «Ну и мерзость!» — продолжает рассуждать Борменталь. Стоило ли говорить, что никакой гигиены и подавно не было. Зато вперед подавался и кряхтел. В момент, когда Полиграф Полиграфович собирается кончить, Борменталь назло ему отрывается от головки и сует в анальное отверстие пальцы. — Хоть бы смочил, доктор, называется. — Я, по-вашему, проктолог? Раз уж вы меня напираете, получайте по высшему разряду. Нехотя он плюет и размазывает. Так и хотелось в тот момент сказать: «Волосы бы хоть удалил, болезный» – про зад Шарикова – , но что уж поделать. Мужские члены у Ивана Арнольдовича вызывали только отвращение. Особенно член Полиграфа Полиграфовича – кривой, неказистый, зато почти больше среднего – как он вдруг задумался. — И давай, поторапливайся. Я хочу кончить, — изнемогает Шариков. — А я хочу учавствовать в операции по возвращении вам собачьего гипофиза и яичек. Все мы чего-то хотим. Вытащив пальцы, Борменталь резко засовывает внутрь член. Вот уж до чего докатился! Настроен он был агрессивно, но чувства притупились от возбуждения. Нет, не на Шарикова, а на сам факт проникновения в кого-то. — Придуши еще раз, а, доктор Борменталь! — умолял Полиграф Полиграфович. В надежде на то, чтобы хотя бы вывести его из сознания, Иван Арнольдович начинает вновь душить его. Однако тот напротив дико стонет и кончил себе на грудь. «Дороги назад нет. Дороги назад…» — вторил про себя Борменталь, убирая руки. Он чувствует, что вскоре кончит тоже. И перед ним в мыслях промелькнули все сцены с удушением Шарикова с целью усмирения. И что же получается? Он все это время… получал удовольствие? Борменталь выдыхает и кончает внутрь. Шариков смотрит на него с широкой лыбой. — Все-таки ты тоже подсознательно этого хотел, Борменталь! — утвердил Полиграф. — Замолчите, — сказал, пытаясь отдышаться, Иван Арнольдович. — Марш в операционную.