Одиночество покоя

      Всю свою жизнь Ким Рок Су был скован, связан обещанием, данным умершему человеку; ограничен проклятием, наложенным на него едва ли не случайно. Всю свою жизнь он был одинок, но не был свободен.       Ким Рок Су, на самом деле, никогда не любил одиночества. Оно не предвещало ничего хорошего.       Теперь он был Кэйлом. Теперь у него был выбор, никаких обещаний и пара-тройка людей, к которым он мог повернуться спиной без разрабатывания плана их мгновенного убиения.       (От человека, прошедшего апокалипсис, подобное стоило очень дорого. Не единичными были случаи, когда Ким Рок Су нападал даже на своих подчинённых из-за того, что они приближались к нему со спины. Только Чхве Хан и Альберу осознавали своё счастье и оказанное им доверие. Раон и Хонг были слишком малы для этого, а Он начинала смутно о чём-то догадываться).       Теперь Кэйл мог позволить себе переварить некоторые вещи, остановиться и действительно обдумать. Он понимал, что не сможет всю жизнь убегать от записей, тяжёлых привычек, апокалиптических, для этого мира неподходящих.       Итак, он ушёл. Оставил записку, попросил команду, – семью, – дать ему год, прежде чем они начнут разыскивать его. К тому же, Ким Рок Су всегда умел хорошо прятаться. У них бы не получилось.       Ни один человек на двух континентах не искал его. Власти, – с абсолютным большинством из которых у Кэйла были связи, – во всеуслышанье объявили о том, что герой двух континентов, молодой мастер серебряный щит, главнокомандующий объединёнными войсками королевства Роан, вышел на заслуженный отдых длинною в год. Даже если его увидят, на него должны не обращать внимания.       Кэйл совершенно бессовестным образом пользовался этим.       Среди тихого перешёптывания ветров близ гор Десяти Пальцев он встретил эльфов – своих старых знакомых. Хватило кивка головы и одного взгляда, чтобы стало ясно его нежелание разговаривать. Он пробыл здесь неделю, полностью записав местность, исследовав и вкусив её. Спокойствие и монументальность этого места действовали на Кэйла неожиданно приятным образом.       Здесь он наконец поверил в то, что действительно способен достичь покоя, что ему не обязательно использовать каждую секунду своей жизни и выкладываться на максимум.       Кэйл бродил по небольшому, редкому лесочку и, разморившись, загорал на вершинах гор. Он позволил себе сделать нечто бесполезное, потому что впервые за несколько десятков лет испытал подлинный, а не вынужденный интерес к происходящему вокруг – здесь Кэйл сделал первую со времён детства зарисовку. В его записной книге, полной подсчёта бюджета, невесомыми линиями вырисовывался чёткий силуэт гор.       Затем была гора Йелия. После нападков Руки она пришла в дикое запустение – тут и там виднелись следы борьбы, хоть и прошло два года. Однако же растения оплетали выбоины в земле, мох полонился в широких трещинах пещеры, которая изнутри уже не была золотой – всё было вынесено. Опаленные, выжженные участки медленно, но верно покрывались молодыми побегами, зола старой роскоши служила удобрением новым сходам. Всё это место исцелялось, не само по себе, но огромными усилиями и временем.       Здесь, среди неухоженных, просто диких и лесных порядков Кэйл осознал, что прошлое, хоть и ценно, но является чем-то, призванным улучшить будущее.       Тут он, впервые в жизни поддавшись символизму, вырыл две ямы, – могилы, – просмотрел все записи с Ли Су Хёком и Чхве Чжон Су и наконец отпустил их, спустя десять лет. Только сейчас, увидев их живыми, он сумел принять их смерть, но ничего страшного. На самом деле, у Кэйла никогда не было возможности остановиться и обдумать всё – постоянный бег времени заставлял его грести против течения с неимоверной силой. Однако теперь, в этом странном путешествии, он остался наедине со своими мыслями, чего так боялся, и, что удивительно, остался в здравом уме.       Среди этих каменистых склонов горы, которую Кэйл исходил вдоль и поперёк, он принял своё одиночество и научился его любить. На странице вырисовались очертания горы, грациозной, разрушенной, но полной сил восстановиться. Было в этом что-то, в чём Кэйл нуждался, но не знал раньше.       В джунглях Кэйл слушал перекрикивания птиц, трескот цикад и журчание ручьёв. Джунгли дышали, цвели и пахли, и в них Кэйл почувствовал ностальгию по природе Кореи, которую никогда не имел возможности узнать. Джунгли кипели вокруг него, бессмысленно и бесцельно, и здесь Кэйл узнал, что может делать что-то без подоплёки необходимости, что всё, что ему нужно, это желание.       Здесь он залезал на деревья, как хотел в детстве, смотрел на пышущий жизнью лес со склона, видел, как шумно разбивалось о берег море. Джунгли были нетерпеливыми, напористыми; море, в свою очередь – величественным и грозным. Кэйл не знал даже, что нравилось ему больше. На страницах записной книги появились наброски деревьев, лиан и говорливых птичек, скачущих по ветвям.       Спустя четыре дня пребывания в джунглях, Кэйл перебрался к морю. Здесь стояла его пустая вилла, подаренная Литаной, и там, сидя в кресле и глядя в окно, Кэйл почувствовал, что у него наконец появилось время. Война окончена, проблемы решены; он свободен в самом прямом смысле этого слова.       Море не было ласковым – оно грозно надвигалось, шумело и гудело, величественно угрожало поглотить и не выкинуть на берег. Было что-то знакомое, приятное в этой величественной энергии, как возвращение в прошлое, возвращение домой. Люди апокалипсиса были именно такими – отказавшимися от собственного достоинства, прошлого, будущего и настоящего, отринувшими ради выживания всё, готовыми на что угодно и смотрящими смерти прямо в глаза. Море казалось абсолютной константой, величественной силой природы, которая никогда не отступит, и что-то в этом дарило такое спокойствие, какое Кэйл не ощущал никогда. Неделя пролетела незаметно, а записная книга пополнилась зарисовками волн, чаек, ракушек и крабов, чуть смоченными брызгами морской воды.       После этого Кэйл направился к островам Хаис, пешком, как во время всего этого путешествия взял за привычку. Идти куда-то без плана и цели, просто чтобы увидеть природу и во время хождения погрузиться в мысли было странно и необычно. Только так Кэйл осознал, что на самом деле его ничто не держит – оказалось, что он вполне способен в любой момент подорваться и пойти куда угодно. Он готовил на кострах, запекая в золе овощи и мясо; ночевал под деревьями и изредка заходил в трактиры. У него оставалось десять месяцев в запасе, и никакие обязательства, кроме возвращения по истечении срока, не сковывали Кэйла. Такое было в новинку, но очень освежающе.       Пески земли Смерти приняли его, как родного. За время пребывания там Кэйл успел подзагореть и насладиться солнцем – хмурость апокалипсиса въедалась в кости даже спустя три года, но тепло этого мира, казалось, начинало постепенно оттеснять её. Шон и Таша увидели Кэйла, проходя мимо на его третий день пребывания в пустыне, и приветственные кивки вполне прилично заменили им светский разговор. Таша тогда присела совсем рядом, мягко улыбнувшись ему, Шон тоже присел рядом, и в комфортной тишине они втроём встретили закат. Тогда Кэйл узнал, что не только Ли Су Хёк и Чхве Чжон Су были способны на ту чудесную молчаливую поддержку, в которой он нуждался – Кэйл просто не давал другим шанса попробовать до этого момента.       Песчаные дюны украсили страницы записной книги, Кэйл отряхнулся, накинул капюшон плаща и двинулся дальше.       Кэйл спустился в деревню убийц драконов, и если время и способно остановиться, то определённо выбрало для этого именно это место. Здесь Кэйл бродил повсюду, просматривая записи и с тяжёлым сердцем вспоминая покинувших его людей. То были выжившие, такие же, как он – выкованные болью, закалённые смертью и омытые кровью, они продолжали упорствовать, даже если не имело смысла продолжать. Если кого Кэйл и уважал, так это их. В деревне убийц драконов он отринул всю свою вину из-за их смертей, научившись уважать их выбор умереть среди этих застывших во времени остатков цивилизации, могил и пустынных равнин.       Пустынный, выжженный остров ветров поленился звоном тишины. Элементали улетели оттуда, вся растительность развеялась белым пеплом по ветру, а гора лежала обломками на обугленной земле, ещё не забыв меч Чхве Хана. Пустое, безжизненное место – Кэйл молча, тихо скорбел по всему, что сжёг во имя «высшего блага». Что-то откликалось в его душе в ответ на этот безжизненный пейзаж, тихо хрипело на последнем издыхании и диссонировало с приобретённой жизнью. Именно здесь Кэйл вновь прочувствовал то ошеломительное одиночество, которого лишился, вселившись в чужое тело. Именно здесь он наконец понял, что больше не один.       За оставшиеся восемь месяцев было множество походов, и из каждого Кэйл что-то вынес для себя. Всю жизнь он подавлял свои мысли и чувства, не имея возможности и сил основательно с ними разобраться. Здесь же, предоставленный самому себе в безлюдных просторах двух громадных континентов, он признал многие вещи, с лёгким сердцем и облегчённой улыбкой – не прокручивая записи в голове и подключая анализ, отрицая или отводя взгляд, как раньше.       Он вернулся домой всё тем же человеком, всё так же едва заметно улыбнулся детям, но в целом был куда более свободным. С плеч свалился груз, и дышать стало легче.       Наконец Кэйл в полной мере обрёл себя.